Рид Кинг 
Ранее известная как Америка

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67254027
«Ранее известная как Америка»: Эксмо; Москва; 2022
ISBN 978-5-04-166311-7
Аннотация

2085 год. В результате сингулярности, экологических катастроф и безумной политики Америка распалась на множество государств и территорий.
Траки Уоллес, рабочий из Кранчтауна 407, совершенно лишен амбиций.
Но неожиданно он оказывается в центре внимания, ведь именно Траки президент поручает деликатную политическую миссию – сопроводить говорящего ГМО-козла через весь континент.
Объединившись в пути с андроидом, который хочет быть человеком, и бывшим лоботомированным зэком из Техасщины, Траки пойдет дорогой трудной через истощенные и беззаконные территории, уклоняясь от собирателей тел, паствы Элвиса и VR-наркоманов.
От этого квеста зависит судьба мира.
Проблема в том, что Траки не уверен, что оно того стоит.

Рид Кинг
Ранее известная как Америка

Reed King
FKA USA
Published by arrangement with Flatiron Books. All rights reserved.
© М. Бондарев, перевод на русский язык, 2022
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Эллен Ровэтт – за поддержку, Линдси Ворстер – за компанию. 
Всем искателям, борцам, мечтателям и аферистам. 

Примечание редактора

Мне было приятно исправить и обновить десятое издание чрезвычайно популярных мемуаров Траки Уоллеса, которые, как мы предполагаем, были завершены между 2086 и 2088 годами. Оставив исходный текст без купюр, за исключением исправления одной орфографической ошибки, я все же добавил несколько новых сносок и расширил раздел приложений, чтобы помочь современному читателю лучше понять мир Уоллеса. Многие читатели обратили внимание на то, что после первого издания по просьбе близкого друга г-на Уоллеса, Рамми, или РААМ-1564A (кроме всего прочего, мы выражаем благодарность Рамми за тщательную корректуру и проверку фактов), название было изменено. Оно отличается от оригинала (Траки Уоллес: «Воспоминания о материке»). К сожалению, я не могу ответить на поступающие к нам многочисленные вопросы касательно текущего местонахождения мистера Уоллеса. Но мне хочется думать, что он, вероятно, все еще ищет приключений на Территориях, ранее известных как Соединенные Штаты Америки.
Рид Кинг 

Пролог

«Тебе шестнадцать, почти шестьдесят, Траки , – любила говорить мама, давая мне подзатыльник. – Ты умен не по годам, по крайней мере, когда твой мозг не подключен к Сети» .
Она всегда так шутила, хотя я не часто залазил в Интернет с тех пор, как повзрослел. С тех пор, как Кранч Юнайтед© объявил такие крутые штуки, как гаджеты от Настоящих друзей© и игра «Мир в огне: апокалипсис» вне закона, в этом просто не было смысла. Корпоративный канал был переполнен такими же бедолагами, которых я каждый день видел в реале. Наш Совет директоров был не в силах придумать игру, интересную даже амебе. Международные новости тоже никогда не менялись: Суверенная нация Техаса угрожала оружием, Настоящие друзья© с севера замышляли обман, Содружество могло выкачивать данные с наших серверов, Российская Федерация и Дакоты снова взвинчивали цены на нефть, Конфедерация игнорировала все международные связи, так как по уши погрязла в сенатских прениях, пытаясь принять решение о допуске в продажу газовых фонарей.
«Не обращай внимания на всю эту болтовню,  – любила повторять мама, – а то спалишь свой кибермозг». 
Когда я думаю о маме, я думаю о ее коже, темной от солнца, сморщенной, как речная глина. Я думаю о каштановых волосах, валлийских гласных речи уроженки Конфедерации, ее громком смехе и дымке от электронных сигарет, которая мерцала вокруг нее, словно неоновый туман, и об этом запахе мягких облаков вишневого табака и свежака.
Она родилась в 2041-м, в год Первого отделения, до того, как гражданская война поглотила страну и выплюнула отдельными участками земли, словно пережеванные кусочки шпината. Мама застала те времена, когда можно было проехать из самого Техаса до Федеральной Корпорации «Кранч снэкс и фармасьютикалс©» без документов, без полуавтоматического оружия, без малейшего риска быть искалеченным.
«Можешь себе представить, Траки?  – говорила она, показывая мне бумажную карту, которая была старше нее самой, сморщенную, мягкую и теплую на ощупь, словно кожа. Автомагистрали бежали по континенту, словно вены, горизонты не имели границ или каких-либо пределов. – Можешь ли ты представить, как мы проезжаем весь этот путь? Только ты, я и грузовик с плоской крышей». 
Я никогда не ощущал себя ближе к ней, чем с одной из этих карт на коленях, играя в классики со штатами, которых больше не существовало, и проводя пальцем по пунктирным линиям, разделяющим их, – не столько границы, сколько намеки. Мне нравилось представлять, что когда-нибудь я проделаю весь путь до Тихого океана – быть может, как отчаянный турист-аристократ или как аферист с незарегистрированным пистолетом на поясе и улыбкой на лице.
Конечно, это была моя ознобиновая мечта. В шестнадцать лет я еще ни разу не выбирался за пределы Кранч 407, и не было причин полагать, что я вообще смогу выбраться. Я был юным и преданным Корпорации сотрудником. Худым, с ястребиным носом, двумя с половиной друзьями и дурной привычкой: я не умел держать язык за зубами.
Все, чем я когда-либо владел и когда-либо буду владеть, принадлежало Кранч Юнайтед©: простыни на кровати, туалетная бумага, одежда на моих плечах, мой L-пакет с полным спектром услуг. Я был рабочим, вкалывал на конвейере за шестьсот кранчбаксов в неделю, минус налоги и вычеты. Крошка – как и миллионы других.
Я не был особенным. Я не был храбрым. Я был создан, чтобы быть никем.
Пока Билли Лу Роупс не вернулся в Кранчтаун с ружьем, козлом и обидой.

Часть I
Кранчтаун 407, Кранч Юнайтед©, колонии

1

– Тук-тук. 
– Кто там? 
– Никого, придурок. Это конец света. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

– Там, – Джаред Ли, первый из моих двух с половиной друзей, указал на короткий ряд очистных сооружений. – Вон там, видишь? Беженцы.
Я приложил ладонь к глазам, чтобы защитить их от солнца. Все, что я смог разглядеть, какие-то цветные пятна. На другом берегу реки в лучах утреннего солнца сиял Бернс-парк, с его двуглавыми сооружениями и чахлыми химическими деревьями, и все было залито ярко-фиолетовым цветом.
Я покачал головой:
– Ни фига.
– Попробуй еще раз, – сказал Джаред и полдюжины раз чихнул. Даже его аллергия была нервозной.
– Я же говорил, цвет дерьмовый, – сказал я. Но все равно опустил визор на глаза, и мир полинял до цвета слизи там, где попадал в мой канал вещания. Все имело зеленый и желтый оттенок с прошлой ночи, когда прямо в момент тесных контактов моя виртуальная порнозвезда внезапно погасла, рассыпавшись на точки и нули. Вероятно, я подцепил вирус из нелегальной загрузки. И я решительно не мог отправиться в Кадровую службу.
– Я повысила тут разрешение до двадцати, – услужливо сказала Аннали Кимбалл, бывшая второй в моем списке из двух с половиной друзей.
Я немного повозился с приложением для наблюдения, которое бесплатно поставлялось с программным обеспечением компании «Кранч». Когда нам было двенадцать, мы с Джаредом обнаружили эту функцию и провели целую неделю, пялясь на сиськи девушек, выставив параметры разрешения на «десять», а после этого просто валялись со смеху. Вы можете придумать просто гениальную технологию, но готов поспорить, люди будут с ней просто дурачиться.
При разрешении, выставленном на пятнадцать, можно было разглядеть иероглифы, образованные водорослями на поверхности реки Арканзас. Президент и генеральный директор Марк Дж. Бернхем пообещал очистить реку к 2090 году, и ходили даже слухи о попытке разводить там рыбу, но все мы знали, что это лишь пустой треп.
Наконец, после еще одной или двух настроек в фокусе оказался весь комплекс Кранч 407: тупички трущоб на Пригорке, судоходные заводы и мусоросжигательные печи, административный комплекс и барабаны с химическими отходами, цистерны для воды и очистные сооружения, солнечные батареи, мерцающие зеленью, и трамвай, работающий от энергии ветра, который пересекал реку и в конце рабочего дня увозил богатых кексов обратно в Гору. Здание Кадровой службы, темное и злобное, словно плесень. Миля за милей тянулись дымовые трубы, солнечные батареи, водоочистные сооружения, трубопроводы, а за ними – расколотое колесо дорог, которые не вели никуда, по крайней мере, не туда, куда вы пожелали бы отправиться.
Я заметил на шоссе, к востоку от съезда 42-А, фигуру человека, прокладывающего свой путь через лабиринт древних моделей буровых установок.
– Беженец, – повторил Джаред.
– Или просто захолустник, – сказала Аннали, поправляя челку, мешающую глядеть в визор. Джаред покачал головой. Он все не хотел сменить тему разговора: – Ну какой захолустник стал бы носиться по Кранчтауну средь бела дня?
– Наверное, тот, которого пронесло , – сказал я, и Аннали закатила глаза. И все же почти каждую неделю КС оглушали шокером очередного туриста из глухомани, пробирающегося в наши туалеты или крадущего туалетную бумагу. Однажды я открыл дверцу душа и обнаружил там голую женщину, смывающую с себя в канализацию четырехлетний слой грязи. Первая женщина, которую я видел голой в реале, оказалась шестидесятипятилетней деревенщиной с грязной жопой.
– Не-а. Беженец. – Джаред снова чихнул. В том же месяце, когда родился Джаред, Корпорация «Кранч снэкс и фармасьютикалс©» допустила худшую за всю историю своего существования экологическую катастрофу, сбросив в реку двести тонн токсичных химикатов. Младенцев из Риверсайда всегда можно отличить по звуку, который они издают, когда дышат: они будто всасывают воздух через мокрый носок. – На что поспорим, что иностранцы начнут сбегать из Федерации? Содружество стало отключать электричество от Чикаго до Виннипега из-за новой Резолюции по безопасности.
– Содружество всегда угрожает отключениями, – отметила Аннали.
– Сейчас это не просто угроза, – упорствовал Джаред. – Половина Федерации сидит без света. Серверы упали.
– Спам, – сказал я, – нельзя доверять всему, что пишут в новостях. Разве тебе никто этого не говорил?
Джаред пожал плечами, мол, поживем – увидим.
– Кроме того, Кадровая служба подняла бы тревогу, – сказал я, главным образом чтобы убедить себя. Я не беспокоился о пройдах – никому, независимо от того, насколько его колбасит от наркоты, не придет в голову атаковать Кранчтаун, со всеми его силами безопасности, сторожевыми башнями и громилами из КС, расхаживающими по улицам, демонстрируя свое вооружение (но не забывая при этом улыбаться! ).
Проблема с иностранцами была проста: они разносили болезни. Когда я был ребенком, несколько сотен отчаявшихся захолустников, спасавшихся от насилия на границе с Синопек-ТеМаРекс аффилиэйтед, добрались до Кранчтауна 407. Совет директоров поместил их на Пригорок, и через неделю половина из нас слегла с вирусом C-1, одним из худших когда-либо существовавших супергриппов. Две тысячи крошек умерли менее чем за неделю. Теперь иностранцам требовалось пройти через карантин, даже если они были здесь проездом.
– Их тут двое, – внезапно сказала Аннали. – Высокий и коротышка.
Я немного увеличил масштаб изображения. Она была права: пока я смотрел, тень то расходилась надвое, то снова сходилась.
– Может быть, это карлик, – сказал Джаред.
– Или хоббит, – заметил я. Несколько лет назад Билли Лу Роупс где-то откопал несколько старых книг, настоящих, сделанных из бумаги, одна из них называлась «Хоббит». Мне так и не удалось привыкнуть к чтению, ведь текст не двигался и не прокручивался, не давал ссылку на видео (он даже не мог прочитать себя вслух!), и все же мне понравилась картинка на обложке и запах страниц – он напомнил о старых картах моей мамы.
– Или ребенок, – сказала Аннали.
Эта мысль неловко повисла между нами. Маленький ребенок; быть может, он чем-то болен, быть может, он голодает, хочет пить или ранен пройдами, которые зарабатывали на жизнь, взимая с путешественников плату за проезд.
И тут смартбраслеты на наших запястьях послали световое предупреждение. До ежедневной авторизации оставалось пятнадцать минут.
– Думаю, нам пора, – сказала Аннали.
– Давай, шевелись, – вздохнул Джаред. Еще один день в раю.

2

Я стал аферистом по очень простой причине: я не преуспел ни в чем другом. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Большинство ученых дали бы человеческой расе от ста пятидесяти до двухсот лет, максимум. Почти все согласились бы: то лучшее, что было в истории человечества, осталось позади. Как однажды сказал ходячий контрацептив Дэн Риджес: «Мы подошли к занятию оральным сексом не с того конца ». Трудно было представить себе время, когда люди только начинали двигаться в сторону прогресса, когда кульминация была перспективой не слишком отдаленного будущего. Когда у нас еще было  это будущее.
Теперь же мы на какое-то время оказались в липкой, вонючей посткульминационной части человеческой истории, и никто не мог этого отрицать.
Но иногда, по утрам, я почти забывал об этом.
Мы присоединились к толпе, которая стекалась к Производственному комплексу Кранч 407, тысячи людей единой массой двигались по узким улочкам Пригорка. Циркулярные пилы исполняли свою привычную электрическую музыку: после всех проблем со втискиванием в узкий проход КС было поручено расширить изначальный размер дверного проема. На каждом углу старые голопроекторы отбрасывали свет пикселей, шепча об обезболивающих, что продают два по цене одного в фирменном магазине компании. Роботы-доставщики проносились со свистом по узким улочкам, держа конверты с образцами и небольшие пакеты, а из каждого угла улыбающиеся голограммы напоминали нам о важности трех «П»: пунктуальность, позитивный настрой и продуктивность. Небо было бело, точно раскаленное железо, и это означало, что мы разменяем сотню до полудня. Ветер пах пыльной бурей, мерцающей кроваво-красной дымкой (моя любимая погода).
Покинув блок R, мы столкнулись с Саанви Ферье и Вуджином. Вуджин был мокрым от пота, в своем обычном костюме.
– Ты слышал, что мы сделали с теми ублюдками из КС в «Роуз Боул» прошлой ночью? – спросила Саанви, дергаясь вправо-влево в своем кресле, маневрируя между виртуальными кучами мусора. Саанви была капитаном команды по фэнтезийному футболу. И они соревновались с другими Отделами компании ради кранчбаксов и дополнительных суточных здравкупонов™.
– Надеюсь, вы их отметелили, – сказал я. Больше всего на свете мы ненавидели Кадровую службу… Это ведомство подчинялось непосредственно Совету директоров Кранч Юнайтед© и работало в обстановке строжайшей секретности. Ее агенты были повсюду и нигде, как зловонный пердеж.
– Не просто отметелили, – сказала Саанви. У нее была ослепительная улыбка, такая широкая, что, когда она улыбалась, все ее несколько подбородков покрывались ямочками, и мне было больно думать, что когда-нибудь эта девушка, вероятно, будет выглядеть, как ее маман, имевшая кожу апельсинового оттенка и оранжевую сыпь, что окрашивала даже ее зубы и белки глаз. – Мы их конкретно потрепали. Это было невероятно!
– Мяу, – сказал Вуджин. С того момента, как последовало это объявление, он продолжал биовидоизменяться и больше ничего не сказал. Вуджин не мыл свой мех уже довольно давно, и мы старались быть осторожными, проходя в нескольких футах от него.
– Ты настоящая легенда, Сан, – сказал я. – Можно стукнуться с тобой кулаками?
– Конечно, – сказала она. В колонии физический контакт без устного согласия был незаконным, что было не так уж плохо, однако доставляло определенное неудобство шестнадцатилетнему пацану, который надеялся и молился о том, что когда-нибудь перестанет быть девственником.
Джаред скроллил информацию в своем визоре: «Эй, ребята, вы не видели Майкла и Адди сегодня утром?» У Майкла и Адди был самый популярный канал в стране.
– Мяу, – сказал Вуджин.
– Все это шоу, постановка. – Когда Аннали покачала головой, ее черные косы поймали невидимые волны химической статики и коротко протрещали разноцветными искрами. Такой вот была Аннали – электрической. Мы с ней когда-то были соседями, еще когда жили в 12-Б. Мне повезло, что я подцепил ее, когда мы были детьми. Теперь она была слишком хороша для такого, как я, с ее кожей насыщенного коричневого цвета под стать оттенку коры деревьев, каких нынче уже не увидишь, и с такими формами, что хотелось к ним прильнуть и забыться сном. Конечно, я был влюблен в нее целую вечность, но при этом мне не было больно, точно я получил шрам, но забыл, при каких обстоятельствах.
– Ты правда думаешь, что они могли инсценировать эту рвоту?
– Почему бы и нет? Это называется «спецэффекты».
– Э-э-э… Не может быть! – Джаред начал чихать так сильно, что казалось, он сейчас заплачет соплями.
– Так где же они нашли настоящее яйцо? Ну-ка расскажи. И не надо втирать мне всякую дичь про денверский аэропорт и какую-то тайную подземную цивилизацию.
– Это не дичь, и здесь нет никакой тайны. Российская Федерация и картель годами  строят под землей города…
– Ну конечно, еще скажи, что марсианские колонисты живы и просто предпочитают  не выходить с нами на связь…
– А ты бы стала?
– Мяу.
Было много такого, что я ненавидел в Кранчтауне 407. Но были и вещи, за которые я любил этот город, и вот одна из них: я любил гулять с Аннали и Джаредом, и даже Вуджином, в лучах летнего солнца, пока Саанви со свистом проносилась рядом с нами в своем кресле, в то время как тысячи крошек высыпали на улицы из своих жилых массивов и делились друг с другом новостями или останавливались, чтобы насладиться кофе в одной из нелегальных закусочных, обустроенных в маленьком квадратном вестибюле или шахте неработающего лифта.
Я уже совсем забыл о захолустниках… беженцах (или кем они там были), пробирающихся к нам по усеянной обломками дороге.
– Можно ли считать дорогу дорогой, если она никуда не ведет? – спросила меня однажды Аннали после вечеринки в старом заброшенном парковочном гараже на южной стороне Пригорка, куда заядлые даймоманы отправлялись, чтобы словить кайф. Она уронила голову мне на плечо и даже не спросила разрешения. – Существует ли время, если ничего никогда не меняется?
Это один из тех вопросов, которые заставляют вас понять, что с самого начала не стоило начинать курить формальдегид.
Мы попрощались с Саанви и Вуджином лишь возле главных ворот. Пять минут спустя Джаред и Аннали направились к трамваю, который должен был доставить их на вершину Горы. Джаред занимался новыми бизнес-идеями для Отдела по связям с общественностью, и в этом он преуспел. Неудивительно: он был единственным человеком – из тех, что я знал, – кто мог по праву радоваться началу производства хлебобулочных изделий Кранч Италиан™ со вкусом спагетти болоньезе или тому, что компания через свой рекламный отдел проводила праздничную лотерею, призом в которой была неделя на оздоровительном курорте Кранч™ в Национальном лесу Оачита (или, точнее сказать, в том, что от него осталось). Аннали трудилась в «Ремедиэйшен» при посредничестве Минюста, а это означало, что она проводила дни напролет, выслушивая сердитые жалобы людей, требующих компенсации, потому что их Чипсы Кранч™ оказались сделаны по большей части из клея или потому что Апельсиновый сок™, как выяснилось, со временем окрашивал их кожу в цвет апельсина.
– Надеюсь, сегодня ты его схрумаешь , – усмехаясь, сказал Джаред и чихнул.
Я огляделся убедиться, что поблизости нет громил из Кадровой службы, и показал ему средний палец.
– Увидимся в столовой? – Аннали даже перезвонила, как будто тут было что обсуждать. Каждый вечер мы тусовались в столовой, уютном маленьком логове с потрепанными диванами и старым ковром (по крайней мере, пока ночной блэкаут не обрушил сервер и нашу систему виртуальной реальности). Было слишком рискованно пытаться тусоваться в реале, пока вокруг шныряют даймоманы.
Громила из КС, стоявший на углу и плевавший ядом сквозь зубы, окинул меня быстрым взглядом.
– Лучше поторопись, – сказал он, – иначе опоздаешь. – Как будто у меня не было смартбраслета, который бы об этом напомнил.
Я проскользнул в вестибюль Производственного отдела № 22. Охранница склонилась над огромной книгой, настоящей книгой, сделанной из мертвых деревьев и всего такого. При звуке моих шагов она уронила книгу, испустив длинную строку машинного кода.
– Привет, Рамми, – сказал я. – Как учеба?
Рамми, та самая половина  из моих двух с половиной друзей, нагнулась, чтобы поднять свою книгу, а затем уставилась на меня огромными волоконно-оптическими глазами.
– Ты меня напугал, – сказала она.
– Это хорошо, – сказал я. – Это значит, что ты совершенствуешься.
Она еще раз смерила меня взглядом. – Тесты СЭЧИ не предполагают испытания на страх , – сказала она и, прежде, чем я успел проскользнуть мимо нее, сунула книгу мне в руки.
– Прости, Рамми. У меня очень мало времени, – сказал я. Рамми мечтала переехать в Кремниевую долину, и в течение нескольких недель я каждое утро зачитывал ей тестовые вопросы, хотя до сих пор все ее просьбы об эмиграции отклоняли.
Ее веки закрылись, а затем снова открылись. Клянусь Богом, я никогда не узнаю, как куча металлических и пластиковых деталей, изготовленных примерно в 2035 году в Малайзии, может выглядеть так чертовски жалко.
– Прекрасно, – сказал я. Перелистывая вперед несколько страниц, я выбрал вопрос наугад, ожидая, пока сканер данных на моем визоре обработает слова и прошепчет их мне. У меня не было времени вспоминать, как читать.
– Допустим, вы столкнетесь на улице со знакомым механическим антропоидом, – сказал я, вторя аудиоподсказке. – Назовите три допустимых варианта приветствия.
Рамми залпом выдала ответы: – «Улыбнуться и поздороваться. Улыбнуться и протянуть руку или эквивалентную ей механическую часть для рукопожатия. Обняться».
Рамми повторила текст слово в слово. Я не мог понять, зачем она так усердно училась, учитывая, что память позволяла ей запомнить книгу целиком, с первого раза, как только она ее пролистала.
– Правильно. Вопрос 537. Допустим, вы сидите со Случайными людьми, – я запнулся, так как мое звуковое программное обеспечение, казалось, хихикало. – Случайные люди?  Это малость грубовато.
– Мы были созданы искусственно. – Рамми наклонила голову. Насколько я мог судить, она не была ни мужчиной, ни женщиной, но ее голос был высоким дрожащим голосом электронной машины. Таким образом она воспринималась как лицо женского пола или мужского, но еще не достигшее подросткового возраста. – Вы здесь только благодаря удачному столкновению субатомных частиц и влиянию случайности, действующей на бесконечную карту пространства-времени.
– Жители Нового Королевства Юта с тобой бы не согласились, – сказал я и закрыл книгу. Это было «Бытие и становление: путеводитель по разумности и самости», изданный Независимой унией механических антропоидов. Я вернул книгу Рамми. На обложке была изображена группа Раамов, многие из которых были одеты в человеческую одежду и стояли на лужайке рядом с робопитомцем©, широко улыбаясь на камеру.
– Еще один вопрос, – сказала она. – Трудный вопрос.
Я уже решительно не успевал на свою станцию. Но я никогда не мог отказать Рамми. Поэтому сделал очень сердитое лицо, оскалил зубы, нахмурил брови и пристально на нее посмотрел.
– Хммм… – В силу возраста, когда Рамми обрабатывала данные, можно было услышать очень слабое подвывание. Это не радость. Нет, точно не радость. Ее брови изогнуты в другую сторону. Может, печаль? Ее брови нахмурены. Но нет, рот совсем не такой. Она помолчала еще несколько секунд. – Ты в замешательстве. Вот именно, я угадала? Ты в замешательстве.
– Не совсем, – сказал я. К этому моменту мой смартбраслет затянулся настолько туго, что стало больно. – Прости, Рамми. Мне правда нужно бежать.
Я поднимался по лестнице, перешагивая через ступеньку. Один этаж, два этажа, три этажа. Толкнул дверь с надписью «Служебное помещение. Только для сотрудников», приложив свой смартбраслет к замку. Дверь со свистом распахнулась. Внезапно мощный звук достиг моих ушей и, точно кулаком, ударил меня по лицу. Скрежетали шестеренки, шипели или свистели жидкости, грохотали ящики, и с пыхтением двигались гигантские конвейерные ленты («чу-чу-чу»), такие же большие, как автострады, по которым некогда неслись через весь континент автомобили. Появились техники по безопасности, облаченные в противогазы, и тут же исчезли в клубах пара. Между оборудованием шныряли, словно ядерные пауки, бронированные боты, а в полутьме мерцали всякие индикаторы.
Я схватил дыхательную маску со стены, к которой она была подвешена, прикрепил ее к своему визору и вдохнул чистый воздух. Затем зажал уши руками и побежал вниз по одному из мостиков, подвешенных высоко в воздухе над всеми этими машинами, находящимися там внизу, и наконец распахнул дверь, ведущую к рабочей платформе. Я уселся в кресло как раз в тот момент, когда смартбраслет яростно стиснул мне руку, а затем часы показали половину восьмого. По всему Кранчтауну пронесся звук гигантского свистка – достаточно громкий, чтобы от его отзвуков заныли зубы.
Затем зазвучал Национальный гимн Кранч (его заводная ремиксованная утренняя версия) с усиленными басами: «Предайся веселью, веди игру. Проведи этот день, зажигая и хрустя…» 
Было в этой строчке нечто такое… будто молотком било по мозгам и превращало их в бесполезную кашу. Ты не мог  ни о чем думать. А если мог, то начинал спрашивать себя, действительно ли после распада США мир стал лучшим местом, как говорилось во всех наших подкастах по истории, а если это так, насколько же дерьмовой, должно быть, была жизнь раньше. Или же ты начинал спрашивать себя: почему, если Бог создал Вселенную, он не мог выдумать бесконечное число нефтяных месторождений и почву, которая бы не была облучена радиацией, и озоновый слой, который не исчезал бы, как облако пара от электронных сигарет. Еще ты начинал думать о миллиардах и миллиардах звезд, бесконечно заполняющих темное пространство космоса, по сравнению с которым все это, включая планету, выглядело маленьким пятном кала на куске туалетной бумаги, смытой в унитаз небытия. И в итоге ты начал бы задаваться вопросом: а стоит ли оно того?
Другими словами, ты бы свихнулся.
К счастью для меня, в работе от меня требовалось лишь иметь указательный палец и постоянный пульс. В «Кранч» я следил, чтобы при подаче кристаллизованной гликолевой кислоты хлорированный полиэтилбуритан из цистерн добавлялся в нужное время в нужных количествах и при правильной температуре. Возбуждает, правда?
Раздумья категорически возбранялись. Все, что требовалось делать, так это подключиться к системе и убедиться, что все идет по плану. В 2084 году труд человека состоял вот в чем: нужно было убедиться, что машины не облажались. Было печально осознавать, как легко нас можно заменить роботами с интеллектом амебы, и гораздо  более печальным было то, что единственная причина, по которой нас пока не  заменили, заключалась в дороговизне роботов в плане конструирования и обслуживания, особенно с тех пор, как холодная война между Федеральной Корпорацией и Настоящими друзьями с севера стала ледниковой.
А с другой стороны, люди шли оптом задаром.
Цистерна с хлорированным полиэтилбуританом выливалась в емкость с кристаллизованной гликолевой кислотой, и – вуаля! – моя работа была выполнена.
Вот только я делал это примерно 3267 раз в день.
Оливер справа от меня отвечал за введение добавок. Рядом с ним Хавьер следил за тем, чтобы катализатор надлежащим образом смешивался с жидким бикарбонатом, Керри – получившееся должны были разливать в достаточно охлажденные формы, чтобы превратить во взвесь из жидкости и твердого вещества, Аманда – чтобы взвесь попадала к прессовщику… и так далее, и до тех пор, пока в самом конце конвейера не появится конечный продукт: перья белой порошкообразной, безвкусной, мелкодисперсной пыли, которая была готова к упаковке в вакуумные пакеты для отправки в дочерние компании Корпорации «Кранч» или откладывалась для Производственного отдела № 23, где смешивалась со съедобным клеем и в составе глазури покрывала бледные листы крекеров Хрустики Кранч™ (которые, разумеется, были изготовлены из длинного списка химических компонентов в других местах). Джаред как-то заметил, что я несу тысячную долю ответственности за каждую партию Сырной пыли Взрыв вкуса™, которая вылетала из дверей фабрики и с пыхтением двигалась в другой Производственный отдел, чтобы быть намазанной на Чипсы™, или Начос™, или Роллы Тортильи™.
Думаю, он хотел сделать мне комплимент.
Если случался сбой, моя консоль вместо зеленого света подсвечивалась желтым. Время от времени желтый свет у кого-то на консоли становился проблемой для всего конвейера: на консоли следующего за ним сотрудника загорался желтый, а потом следующего за ним – и так, пока все операции не приходилось «замораживать», в то время как роботы-техники скользили по мостикам, выкрикивая числа через сеть. Порой мне даже хотелось , чтобы возникла проблема, мне просто хотелось чем-то заняться , пусть даже просто вызвать робота высокого ранга для проверки системы.
За те два года, что Производственный отдел № 22 ввели в эксплуатацию, красную тревогу объявляли только один раз. Это было за несколько месяцев до того, как я оставил свою старую работу, перешел из Производственного отдела № 12; тогда каким-то образом резиновый ботинок (мужской, двенадцатого размера) оказался в разъеме трубопровода, полного перегретого гидрохлориндиоксида натрия.
На самом деле проблема была не в ботинке, как мы узнали позднее. На протяжении многих лет частенько случались сбои системы санитарной очистки, поэтому на производстве все научились их игнорировать: роняли ручки в полиуринилат оксигидрокордона-12, теряли свои визоры, которые недолго плавали на бурлящей поверхности цистерн с монодитроксатом бария, прежде чем быть поглощенными кислотой. Однажды я обнаружил зубную щетку, целую зубную щетку, в ее изначальном виде в своем батончике Взрыв красных ягод от Злаки Кранч™.
В итоге нас подвело то, что большой кусок луковой шелухи – настоящей луковой шелухи, из выращенного лука – попал в цистерну, прилипнув к нижней части резиновой подошвы.
Неделями никто не мог говорить ни о чем, кроме как об этой чертовой луковой шелухе. Как, черт возьми, она попала в Кранчтаун, да еще и в емкость с перегретым гидрохлориндиоксидом натрия? Я никогда даже не видел  лука, разве что на фотографиях из доисторических времен. Я слышал рассказы о том, как в Изумрудном городе у Настоящих друзей© с севера богатые кексы платили бешеные суммы за одну-единственную тарелку выращенного салата, причем немытого, но не слишком в это верил, и, разумеется, никто из моих знакомых никогда не бывал на Западе. Туристические визы были слишком дорогими, не говоря уже о затратах на телохранителей, оружие и перевозку за пределы бывшего штата Колорадо.
И да, захолустники выращивали собственную еду (везде, где земля не убивала саженцы потоком радиации), но поля, окружавшие Кранч 407, ничего не производили, кроме светящихся в темноте клубней и странных химических ореолов. Некоторые люди утверждали, что радиоактивная пища была волшебной, что употребление в пищу помидоров размером с небольшое колесо либо светящейся клубники с четырнадцатью стеблями поможет вам прибавить в росте или подарит вам эрекцию, которая продлится два дня, или же подарит удачу на целый год (или что-то в этом роде), но все это было лишь хипповской брехней, ведь, насколько я знал, у нас в Корпорации не было врачей, работающих с радиацией.
Во всяком случае, вот оно, то, что поставило всю систему на колени: эта самая увядшая луковая шелуха. Как оказалось, натуральная еда была очень, очень вредна для Натуральной еды™. Использование неорганических материалов, таких как графит или соль, для получения всего на свете, начиная от банановых сплитов и заканчивая вареными зелеными бобами, требовало безумной точности. Нельзя просто засунуть настоящий стейк в лоток со стволовыми клетками и ждать, что вырастет бургер.
И эта луковая шелуха, эта маленькая фиолетовая луковая кожица, состоящая из переплетения углерод-водородных связей, благодаря воздуху и солнцу запеченных в самую основу химического вещества, сработала как спичка в закрытом контейнере с парообразным дифедринолом.
Иными словами, прогремел очень большой взрыв.

* * *

Я провел утро, слушая вполуха, как Оливер рассказывает о своих последних достижениях в РПГ «Государства: вооруженное столкновение».
– Итак, Радж напал на меня с армией дружественных наемников. Глупый ход, я же неделями  собираю Библии, – он прервался, когда Дэн Риджес, самый неприятный мне человек во всем Кранч 407, вернулся на рабочее место и рухнул в кресло, дав своему заместителю лишь мгновение, чтобы убраться прочь. Скват-боты, фактически, были ходячими монтажными платами, призванными толкать, вращать или поднимать, когда это необходимо, и поэтому конвейер не останавливался лишь оттого, что у кого-то было расстройство желудка.
– Кто-то насрал в туалете, – объявил он.
– Фу, гадость! – то была Керри с рабочего места № 87. Мне нравилась Керри. Большие густые волосы, много зубов, густые брови, замечательная улыбка, правильное количество жировой ткани. Возможно, вполне возможно , с ней у меня что-нибудь могло получиться, но до сих пор я не набрался смелости попросить разрешения дотронуться хотя бы до ее волос, плеча или руки.
– Не хочу сбивать тебя с толку, Дэн, – сказал Оливер, втягивая воздух сквозь свои невероятно оранжевые зубы, – но туалеты для того и предназначены, чтобы удовлетворять потребность людей посрать.
Визор Дэна был новее, чем у кого-либо другого (в половину обычной ширины, почти прозрачный), поэтому мы видели каждое из его мерзких выражений. Он даже не был настоящей крошкой, как он сам любил нам напоминать примерно каждые полсекунды. Вообще-то, его отец был богатым кексом из Отдела корпоративных связей, и они жили на вершине Горы в настоящем доме с несколькими туалетами; там было больше туалетов, чем родственников в его семье, но я сомневался, можно ли этому верить.
– Не в туалете, придурок. На полу. Большая куча дерьма.
– И снова гадость! – сказала Керри.
Внизу, на производственной площадке, еще одна цистерна с кипящим полиэтилбуританом встала на ленточный транспортер. Зеленый свет. Рычаг.
– Не отрубай сервер, – сказал Дэн. – Кучу наложил не я.
Уже не в первый раз я представлял себе, как швыряю Дэна через защитный пластик, как он падает с рабочей платформы, а я наблюдаю: он, кувыркаясь, летит прямо на бетонный пол. Однажды, когда мне было двенадцать, Дэн заставил меня понюхать горсть Перечных зерен Кранч™, сказав, что это даймо. То был первый из двух раз в жизни, когда я испытывал искушение его попробовать.
– Тебе никогда не приходила в голову мысль заменить свой рот использованной салфеткой? – спросил я его. – Современные технологии это позволяют.
– Однажды я слышал про девушку, которая променяла свои глаза на пару радиевых алмазов, – сказал Оливер. – Она выглядела улетно!
– По крайней мере, пока не умерла от облучения.
Дэн проигнорировал эту реплику.
– Вот что забавно, – продолжал Дэн, как будто мы спрашивали его мнение, – это дерьмо даже не было похоже на человеческое…
Я ударил кулаком по кнопке визита в туалет, и скват-бот рванул вниз, чтобы занять мое место. У меня было право лишь на три перерыва за весь рабочий день, лишь пятнадцать минут, но мне нужно было уйти от Дэна и штормового напора его зашкаливающего IQ.
Позже я никак не мог вспомнить последовательность событий: то ли я увидел его, а затем сработала сигнализация, или же сработала сигнализация, а затем я увидел его. В любом случае я был на ногах, когда охранная сигнализация начала визжать. Я посмотрел сквозь зеркальное стекло и увидел Билли Лу Роупса, наркомана, беглеца, бывшего гражданина Федеральной Корпорации «Кранч снэкс и фармасьютикалс©» и одного из самых дорогих мне людей, стоящим на мостике в тридцати футах над производственной площадкой с каким-то очень уродливым козлом в руках.

ИНТЕРМЕДИЯ:
ДАЙМОФОСФИЛАЗА, ИЛИ ПЛАЧ БИЛЛИ ЛУ

Существовало много способов получить увольнение от Федеральной Корпорации. За пределами Суверенной нации Техаса и Лоулендской исправительной колонии Федеральная Корпорация имела самый высокий показатель блокировок на континенте. К тому времени, как мы оканчивали стандартное школьное обучение, мы должны были знать и помнить наизусть весь Устав организации, а именно – «Справочник сотрудника по совершенствованию деловой практики», все четыреста тридцать семь страниц.
Статья XVIII, раздел 3, гласит:
«…все граждане колонии обязаны постоянно быть надлежащим образом одеты :
i. фирменная униформа; 
ii. фирменные смартбраслеты; 
а также носить действующее удостоверение личности с фотографией и пропуск системы безопасности, предъявляемые должным образом; 
iii. и улыбаться!» 
Шлепанцы были запрещены во всех филиалах Кранч-тауна по всему миру. Как и немытые волосы, тонкие бретельки и рубашки из прозрачного или полупрозрачного материала, что очень огорчало такого озабоченного жеребца, как ваш покорный слуга. Было незаконно носить серьги-гвоздики, кроме как с фирменной униформой, точно так же, как незаконно было ходить без браслета или улыбки.
За опоздание или грубость можно было получить несколько ночей в обезьяннике, а еще за мат и «материалы, содержащие проявления насилия и жестокости или откровенные сцены». Когда я был ребенком, на этого придурка Энди Дуггара написали докладную и отправили на всю ночь в обезьянник только за оброненную фразу о том, что погода отстойная. Моя мама была знакома с одним женоподобным парнем из грузовой конторы, получившим шесть месяцев тюрьмы, после того как партия товара от «Витафизз» весом в восемьдесят четыре фунта рухнула со своего стеллажа прямо ему на бедро, раздробив кость, и он исторг поток ругательств.
Но Билли Лу Роупса уволили не за то, что у него были немытые волосы, и не за то, что он выскользнул наружу без пропуска, и не за то, что он сказал «Ебись оно все конем!», а одна из крыс КС случайно его застукала.
Нет, его уволили за кражу восьми унций жидкой даймофосфилазы из Фармацевтического отдела.
Он был не первым, но и не последним ознобиновым торчком, который пытался синтезировать наркотик из украденных запасов. Даймофосфилаза была активным компонентом в десяти самых популярных фармацевтических продуктах компании и могла быть извлечена в малых количествах из тысяч других: Обезболивающие Даймас™, Паста Дайм Белоснежная улыбка™, а также Витамины Дайм на каждый день™ постоянно исчезали из фирменного магазина, будучи украдены отчаявшимися наркоманами.
По ночам иногда казалось, что половина Кранчтауна ловит кайф или же попускается. Кипящий ознобин сопровождала вонь, от которой наркоманы пускали слюни, а другие задыхались, и даже несмотря на то, что нарики собирались вместе в выгоревших пустошах старых парковочных гаражей и пропитанной мочой темноте автомобильных подземных переходов, вонь практически въедалась в стены.
Но хуже всего был их шум. Мы с мамой засовывали полотенца под дверь и затемняли окна отрезами плотной парусины, которую выкапывали из мусорных ям, но это совсем не помогало останавливать ночную симфонию: страшное веселье наполняло криком пещеры улиц, когда они раскуривали первые косяки, фыркали или кололись, а затем, чуть позже, звучал такой громкий вой, что у нас гремели оконные стекла, а с потолка сыпалась штукатурка (все эти наркоманы плакали о потерянном доме, потерянной любви и таких вещах, о которых даже не было известно, что они потеряны).
Только не Билли Лу. Билли Лу был другим.
Билли Лу никогда не сердился. Он никогда не говорил слишком быстро и не нес всякий бред. Он всегда был вежлив, даже под кайфом, то есть почти все время. Я помню, как он звал меня «мистер Траки». Он и мою маму звал «мадам», говорил «спасибо», «пожалуйста» и «не стоит благодарностей».
А еще он никогда не плакал, хотя это самый верный симптом даймомана. Они каждую ночь будоражили весь город своим воем, этим их завыванием… Звуков этого плача мне не забыть никогда. Как будто они умирали.
Как будто и ты умирал.
От него всегда пахло Натуральным томатным соком™: он берег все свои кранчбаксы ради синтетических форм даймо, а Натуральный томатный сок был самым дешевым продуктом питания из тех, что можно было купить в фирменном магазине. Как и у многих заядлых наркоманов, у него были удалены ногти – а иначе даймоманы просто расцарапывали себя до крови, сдирали кожу со щек и лба, за что должны были предстать перед Коллегией Верховного Суда Кранч в качестве обвиняемых. Однако тот, кто выполнил операцию, сделал ее хорошо. Не осталось ни шероховатостей, ни огрызков или кусочков: его пальцы, точно слепые, беззащитные животные, скользили по столу, теребили визор, поправляли рубашку.
Он был стар, от него пахло, его ногтевые ложа были словно безволосые зародыши. Но он мне нравился. Возможно, я даже любил его. Время от времени я представлял себе, что Билли Лу переедет в нашу каморку, положит мне на голову свою короткую руку без ногтей и назовет меня своим сыном, и это не будет лишь притворством.
Когда маму отправили на грузовые перевозки и ей пришлось работать за двоих, именно Билли Лу приходил сменить мои суповые картриджи или вырастить жаркое, добавив к нему воды. Он научил меня вещам, которых не было в каналах Сети, например, предыстории и названиям всех животных, которые вымерли во время Великого вымирания, а также основам химии и исчисления. Даже если бы я не смог изучить хотя бы десятую часть всего этого, мне понравилась сама идея знания, этого нагромождения цифр и букв, которые, если их толкают, тычут и вставляют определенным образом, складываются в некую последовательность, в некое решение .
Раньше я валялся в постели, мечтая, чтобы разные страны с их войнами, ополченцами, голодом и жадностью оказались лишь буквами в алфавите более высокого порядка, а мы просто были слишком глупы, чтобы понять заключенный в нем смысл.
Но, возможно, только возможно, мы бы это сделали.
Возможно, только возможно, мы бы смогли.
И в таком мире, как наш, только сумасброд, наркот, герой – или все трое – попытались бы извлечь из этого урок.

3

Сначала давайте проясним, кто такой аферист и кем он не является. Я использую местоимение «он», чтобы сэкономить чернила, хотя некоторые из лучших аферистов, которых когда-либо видывала эта страна, – женщины, от девочек из Сан-Антонио, которые ныкают наркотики в свои шмоньки и контрабандой провозят в тюремные города, до Старой Ма Дрегг, которая смогла бы продать вам десятилетнего малька, не моргнув глазом. Я знаю аферистов-андроидов, отрицающих систему двух полов, обоеполых, пансексуальных и бесполых аферистов. Я даже слышал о выжившей собаке, которая обменивала пластиковое вторсырье на еду и кусала всякого, кто не желал поделиться доброй порцией Сосисек™. Единственное, что у нас есть общего у мальчика, девочки, бота, дроида или фурри, – это яйца. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Сигнализация расколола звук на гранаты и взорвала их всех одновременно. Мигающие огни стиснули мир до размера паршивого сетевого канала.
Все мы были на ногах, пытаясь украдкой взглянуть на Билли; штурмовые группы охранной безопасности из разных секторов ринулись к нему. Дирш Гроссман, мастер, мчался по мостику – не к Билли Лу, а подальше от него. Его лицо было скрыто за огромным фильтром противогаза, но я знал, что это был он, судя по тому, как его здоровенные мужские груди едва не хлестали ему по лицу.
На полсекунды я подумал, что это шутка (старый добрый Билли Лу выскользнул из города, прежде чем Министерство юстиции смогло его схватить, и не сдался бы без боя), и почти рассмеялся. Но затем двое экипированных амбалов из Кадровой службы подобрались ближе, и Билли Лу отпустил козла, а когда снова выпрямился, в руках у него было ружье.
– Ложись! – закричал я: – Ложись! – Протянул руку и схватил Оливера. К несчастью и разве что инстинктивно, я схватил еще и Дэна и повалил их обоих.
Первый ружейный выстрел пробил пластик. Второй и третий оторвали от него большие листы. Я вскинул руки, когда кусок полимера промышленного класса толщиной в два дюйма опрокинулся на консоль и рухнул на меня.
Я снова выпрямился, хотя охрана рассеялась в поисках укрытия. Одна крыса из КС качалась на мостике, дико суча ногами, отчаянно стараясь удержаться. Билли снова попытался схватить козла и перекинуть его через перила.
И тогда, внезапно, я понял: он собирался бросить эту парнокопытную совокупность C-H связей прямо в резервуар с хлорированным полиэтилбуританом, отчего все вокруг вспыхнет, как рождественская елка.
Я не раздумывал. Перемахнул через консоль и пустое пространство, где всего несколько секунд назад был пульт наблюдения. Во время бега звуки шагов отзывались у меня в зубах. В воздухе пахло химическим ожогом: у меня не было маски, и визор, должно быть, слетел с моей тыквы, когда он выстрелил.
– Ладно, ковбой, без резких движений… – Один амбал из КС наставил ружье на Билли. Он собирался выстрелить – я прочел это по крайнему напряжению его мускулов, по подергиванию пальца к спусковому крючку. Я бросился, чтобы схватить его за запястье, и в потасовке он выронил ружье. Оно перелетело через перила, и длинную секунду мы оба наблюдали, как оно падает прямо к различным чанам, и формам, и кипящим котлам с химическим паром. Каким-то чудом оно приземлилось на пол между двумя конвейерными лентами и произвело единственный звучный выстрел в никуда.
– Какого черта ты творишь? – зарычал на меня амбал. Впрочем, его выучка была первоклассной. Он скривился в некоем подобии улыбки.
Я проскользнул мимо него. Теперь мы с Билли Лу стояли лицом к лицу на мостике, одни. Кажется. Было восемь мостиков, все они пересекались, и из каждого угла к нам приближались Штурмовые группы Кадровой службы, их автоматы были взведены и прицелены. Они были не слишком рады, увидев Билли Лу снова, или, быть может, они были не слишком рады, оттого что он дал от них деру тогда, в декабре. Сидя на корточках, сумасшедший старик Билли Лу приготовил порцию ознобина, и к тому моменту, как Штурмовики КС отследили запах, половина жилого квартала бушевала от безумной эйфории.
Я поднял вверх обе руки.
– Билли, – крикнул я сквозь шум. – Билли Лу.
Он мне подмигнул. Он был под кайфом. Это было очевидно. Таким обдолбанным я его еще не видел. Даже без ногтей он нашел способ расчесать шею и лицо к чертям.
Я не понял, узнал ли он меня. Его зрачки были размером с булавочный укол.
– Это я. Траки. – От ужасного химического запаха у меня слезились глаза. – Траки Уоллес. Из 22-В. Ну, ты помнишь.
Он все еще держал этот извивающийся комок шерсти, словно это был ребенок на его груди.
– Все люди – Боги, – сказал он.
По крайней мере, мне так показалось. Его голос, звучащий из-под сигнализации, был подобен таракану, неожиданно упавшему на тебя откуда-то сверху: я не столько его слышал, сколько чувствовал спиной. Я понял, что охранники хотели сделать верный выстрел. Единственная причина, по которой они не изрешетили меня пулями, была в том, что два трупа объяснить труднее, чем один.
– Ты когда-то учил меня математике, естественным наукам и тому подобному. Помнишь? Ребенок Шугар Уоллес. Из 17-Б.
На полсекунды пелена спала с его глаз. Впервые казалось, что он действительно меня видел.
– Мистер Траки, – произнес Билли Лу в своей мягкой, застенчивой манере, как будто мы оба не балансировали на трехфутовой стальной полосе, подвешенной в сорока футах над чанами с 350-градусными химическими пищевыми агентами, окруженные со всех сторон кучкой воинственных сотрудников правоохранительных органов. – Как дела? Как поживает мама?
Он забыл, что моя мама умерла. Я слышал, самый сильный ознобин на это способен – просто стереть все плохое и смыть начисто. И все же я никогда не видел такого ознобинового прихода, как сейчас. Я ощущал присутствие наркотика, словно это было чем-то вроде радиоактивного распада, как будто станет дурно, если подойти слишком близко.
– Хорошо. У нее все хорошо. – Я слышал, как одна из крыс КС раздраженно пыхтит позади меня, ее влажное дыхание было похоже на дыхание того, кто пытается торопливо дрочить в туалете. – Как насчет того, чтобы ты и я пошли в какое-нибудь тихое место, где мы могли бы поговорить? Как в старые добрые времена.
Не знаю, слышал ли он. Его взгляд блуждал где-то позади меня – возможно, наблюдал за охранниками, их оружием.
– Она была умной, твоя мама, – сказал Билли Лу. Так что, возможно, он помнил. Теперь его зрачки росли, расширялись, как миниатюрные вселенные, поедая все цвета.
– Она знала все о том, что будет. Она видела это заранее.
Как ни странно, даже сигнализация все еще визжала, а я стоял там, чувствуя, будто меня выдернули из тела и поместили в какое-то тихое и темное, мертвое место.
– Что она видела?
Он улыбнулся, и это было ужасно: совсем не похоже на улыбку. Похоже на рану.
– Они будут охотиться за твоей головой, Траки. Совсем скоро они заполучат наши головы.
Одна из крыс Кадровой службы зарычала мне в ухо:
– Прочь с дороги!..
– Пожалуйста. – Мои глаза жгло от всех этих химикатов, и я жалел, что на мне не было визора. Козел в руках Билли Лу был маленьким, белоснежно-белым, это самая белая фигня, которую я когда-либо видел. Шерсть между ушами отросла длинным клоком. Его глаза были цвета Миндаля Кранч™, тощие ножки были увенчаны копытами, и на секунду я был близок к тому, чтобы заплакать; я стоял там, сглатывая, моргая и стараясь не потерять самообладания при виде этих маленьких копыт, из-за его живости , потому что он сумел выжить .
– Опусти козла, Билли, – сказал я. Знаю, что это нелепо звучит, но он продолжал держать этого сраного козла, поэтому я так сказал.
– Прочь с дороги! – Крыса позади меня практически задыхалась. – Я хочу пристрелить этого сукиного сына.
Зрачки Билли Лу поглотили остатки его румянца. Затем они ужасающим образом начали протекать.  Чернота начала просачиваться в белки его глаз, словно бы разрушились их слизистые оболочки. Крик застрял где-то у меня в горле.
А он сказал:
– Это конец света, мистер Траки.
Прежде чем я успел остановить его, он выпустил козла. Швырнул это долбаное животное прямо в меня. Одно из копыт вонзилось в грудную клетку, и я упал на спину, затаив дыхание, повалившись на двух охранников позади. Козел был тяжелее, чем казалось на вид, и теплее. От него пахло землей – после дождя, только без смрада канализации. И на секунду я оказался лицом к лицу с этой хреновиной, держась за нее, отражаясь в ее странном перекошенном зрачке. На мгновение мне показалось, что козел говорит со мной.
Мне показалось, будто он сказал: «Вот дерьмо !»
Раздался грохот стрельбы. Я сел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Билли Лу хаотично дергается, словно андроид с коротким замыканием. Полдюжины охранников все еще стояли на ногах, и все они разом накинулись на него. Первые пули пробили ему плечи. Один выстрел попал прямо в лоб, но даже при этом Билли Лу улыбался – даже когда он пошатывался назад, даже когда последующие выстрелы изрешетили его живот и превратили коленные чашечки в воронки.
Должно быть, я кричал, потому что у меня ужасно болело горло. На секунду Билли Лу оказался там, балансируя на перилах. Затем новый залп поднял его с ног и перевернул, и Билли Лу повалился вниз, на пол.
Был момент абсолютной тишины, прежде чем он упал в хлорированный полиэтилбуритан вниз головой, а потом – преисподняя, выставленный средний палец в огне и взрыв, похожий на руку Бога, снизошедшего, дабы повергнуть всех нас в небытие.

4

Самое ужасное в аферистском промысле вокруг колоний Кранч Юнайтед© – это одинокие женщины-управленцы среднего звена, с их пестрыми мелированными волосами и невозмутимыми грудями, увядающими в поддерживающих лифах. Самое прекрасное в аферистском промысле вокруг колоний Кранч Юнайтед© – это одинокие женщины-управленцы среднего звена, с их пестрыми мелированными волосами и невозмутимыми грудями, увядающими в поддерживающих лифах… 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Во сне я лежал плашмя на конвейерной ленте, а козел осматривал меня на предмет готовности.
– Его мясо еще розовое, – сказал козел, когда Аннали разрезала меня старомодным ножом для масла и начала переворачивать органы вилкой. – Посмотри на эту печень. Видишь? Она явно еще сырая.
– Ну не знаю. – Аннали воспользовалась ножом, чтобы выколоть мне сердце, а затем подняла его к свету. – А мне вот кажется нормальной.
– Нормальной! – Козел преобразился: его зубы втянулись обратно в пасть, копыта сменились длинными бледными руками. Теперь у моей кровати стоял Марк Дж Бернхем, генеральный директор. Только его липкая улыбка осталась прежней.
– Нормальной! Он – именно то, чего нам не хватало. Посмотри на всю эту начинку.
– Тебе виднее. – Аннали казалась разочарованной. – Тогда получится, что я не смогу отведать даже кусочек?..
Я проснулся, задыхаясь, с привкусом металлической стружки во рту. Когда я вздохнул, острая боль пронзила селезенку. Новый шрам, шесть дюймов длиной, сморщил кожу слева под ребрами.
– Доброе утро, солнышко! – Менеджер по здравоохранению, блондинка, с большими сиськами от «Нью Скин™», пахнущая духами «Дуновение свежего бриза™», склонилась надо мной.
– Что такое? – Я попытался приподняться и сесть, но не смог. Мои руки и ноги были привязаны к кровати. Они засунули в меня столько трубок, что я выглядел совсем как гигантский лоток с прорастающей полиуретановой Цветной травой™. В остальном я был голым, как склоны Аппалачей: без рубашки и, насколько я мог судить, без штанов. Не так  я себе представлял, что женщина привяжет меня голого к кровати. – Почему я связан?
– Не волнуйтесь, – сказала Менеджер по здравоохранению, когда я потянул за ремни. – Это для вашей же безопасности. Последние несколько дней вы лихорадочно шарахались из стороны в сторону. Похоже, пытались встать и убежать.
Легкий ветерок колыхал занавески, плотно натянутые вокруг моей кровати. Занятная штука – на нижних этажах Здрава койки были прижаты друг к другу настолько плотно, что можно было заигрывать ножкой с гнилобрюхами, прохлаждающимися на соседних койках. По другую сторону ткани скрипели по плитке резиновые туфли. Менеджеры здравоохранения болтали о перестройке костей и расслаблении органов. Даже помереть было бы легче, если бы все при этом улыбались (это тоже было в Конституции).
– Как долго я был в отключке? – спросил я.
Голограмма, прикрепленная к ее униформе, сияла смайликом, который плавал под ее настоящим подбородком. Переключение между улыбками вызывало у меня головокружение.
– Четыре с лишним дня, – сказала она и наклонилась, чтобы отстегнуть меня.
– Четыре дня? – Я вспомнил Билли Лу и его взгляд: точно кто-то повернул выключатель. Я вспомнил столб пламени и как отлетел назад вместе с козлом, оседлавшим мои тазовые кости. – Что случилось?
– Вы везунчик, один из немногих, – сказала Менеджер по здравоохранению. – Десять пальцев на руках, десять пальцев на ногах, постоянный пульс, и нос, милый, как пуговка.
Слово «везунчик», очевидно, подразумевало, что были и невезучие, без пальцев на руках и ногах и без постоянного пульса.
– Сколько их? – спросил я начистоту.
Она отбросила свое выученное притворство, отключая голограмму быстрым тычком. Когда она водрузила визор на макушку, волосы разметались вокруг ремешка. Морщины вокруг рта и глаз, надутые губы, дрожание под подбородком от химических добавок (ярко-оранжевая сыпь только начинала покрывать ее лоб и нос).
– Двадцать семь, – сказала она. Даже мысль о том, что Дэн Риджес при взрыве обратился в пепел, вызвала у меня в животе спазмы. – Половина химоператоров сгорели. Какой-то недоумок запер их, когда услышал стрельбу. Некоторые спрыгнули. Остальные просто сидели, пока был пожар, и тыкали в свои электронные аварийные значки. Я не шутила, когда говорила, что ты везунчик.
Как бы ужасно это ни звучало, я расслабился. Значит, никого из тех, кого я знал.
– Что это за швы? – спросил я. Рана была воспаленно-опухшей, но твердой на ощупь, видимо, кусок кости рассек меня изнутри. – Что вы со мной сделали?
– Спасли тебе жизнь. – Медсестра вручную настроила подачу в капельнице, отдавая команды жестами через свой визор. – Шестьдесят лет назад вся подача должна была стать автоматизированной. Теперь же электричество стало слишком дорогостоящим. В течение многих лет Кранч Юнайтед© выступал за то, чтобы гигантские общественные туалеты собирали и перекачивали образующийся там метан, – конечно, более гуманное решение, нежели фабрики Острова Флорида, которые работали от трупной тяги. По Кранч 407 ходила такая шутка: «Как понять, что мир скатился в дерьмо? Он начнет питаться от пердежа». – Тебя ранило осколком. Взорвался у тебя под ребрами. Если хоть бы один кусочек достал до сердца, ты бы уже был на кладбище. Большую часть мы вытащили.
– Большую часть?
Она пожала плечами.
– Половину крыши сорвало. Чего ты ожидал? Но знаешь, хорошо, что все случилось именно так. – Теперь, когда она прекратила всю эту болтовню, даже голос у нее изменился. Я решил, что это акцент Синопек-ТеМаРекс аффилиэйтед. – Многие успели выйти, пока ты заговаривал ему зубы, там, на мостике. Иначе кто знает, че бы случилось. – Менеджер по здравоохранению смерила меня взглядом. – Знаешь, все называют тебя героем.
Я подумал о Билли Лу, который называл меня «мистер Траки» , о его коротеньких ручках без ногтей и о том, как терпелив он был, тогда как я был слишком глуп, чтобы знать, что к чему. Однажды он ради меня обыскал весь Пригорок в поисках книг, настоящих  книг, сделанных из бумаги и скрепленных клеем. Он нашел ровно три книги: «Хоббит», «Туманы Авалона» и нечто под названием «Путеводитель афериста по Территориям Экс-США», пухлый том, словно труп в летнюю пору, в кожаном переплете и написанный от руки. Я попытался, было, прочесть последнюю, но мне потребовался гавайский час на то, чтобы разобраться в каракулях статических надписей: все эти слова выглядели так, словно были раздавленными жуками, будто стоит мне только отвернуться, как они решат запрыгнуть мне в глотку.
– Я не герой, – ответил я. Двадцать семь человек погибли. Билли Лу Роупс был мертв. – Я просто не хотел, чтобы его убили.
Она смерила меня долгим взглядом.
– В наши дни это уже достаточно героически для многих.

* * *

Я получил новый визор, модернизированную модель с гидролокатором в оголовье и улучшенным дистанционным управлением движения. Он был подержанным и все еще глючил, но, по крайней мере, не окрашивал картинку в цвет потока расплавленной лавы.
Аннали отправила на мой канал полдюжины паникерских сообщений, а Джаред прочитал мне тринадцатиминутную лекцию о своем возвращении в чаты (я так думаю, его было почти невозможно расслышать сквозь все его чихание). Я посмотрел сотни потоковых видео из корпоративной рассылки, включая 3-D от генерального директора Дж. Бернхема про реконструкцию в Производственном отделе № 22. Недавняя пыльная буря частично разогнала облако испаренного стекловолокна и асбестамита, которое продолжало осязаемо висеть в воздухе после аварии в Производственном отделе № 22, но все же показатель качества воздуха был на отметке 0,5, и Кадровая служба угрожала штрафами всем, кто будет замечен без антигаза. Объявления похорон были поставлены в эфир между результатами межведомственной фэнтезийной футбольной лиги и напоминаниями КС о недавней криминализации незаправленных рубашек.
Я попытался заснуть, потому что это было лучше, чем бодрствовать, пока голографическое счастливое лицо норовило двинуть мне в нос, и думать о Билли Лу Роупсе и тех двадцати семи погибших. Но мне продолжал сниться тот козел, стоящий надо мной, бормочущий о недоваренных органах и пихающий меня копытом.
«Либо высморкайся, либо перевернись, только прекращай храпеть!» 
Я проснулся спустя какое-то время после рассвета, когда зеленое свечение фосфоресценции у реки только начинало разгонять темноту. Запах козла последовал за мной из сна – теплый и странный, как мусор в жару, но не то чтобы неприятный.
Я услышал шепот за занавесками:
– Причем всю ночь напролет… никакой передышки… как безбензиновый мотор начала века.
– Эй! – спросил я. Внезапно голос смолк. – Эй! – позвал я снова.
Никто не ответил. Я закрыл глаза, на сей раз уверенный, что голос мне почудился, и, расслабившись, снова начал погружаться в сон…
– О, нет. Неужели опять? Ca suffit . Ты тут не единственный, кто пытается поспать.
Я вновь покинул край между сном и явью, потому как шторы распахнулись и тот козел уставил на меня свою длинную морду. Хотя было трудно сказать наверняка, все-таки он был козлом , но он показался мне обозленным.
– Ты храпишь, – сказал он.
Больничная палата просыпалась. Я слышал скрип резиновых подошв Менеджера по здравоохранению, знакомые звон, свист и вздохи, когда все свайпали по своим декам, чтобы проверить сообщения; чувствовал запах жженого сахара из чашек Карамельного Мокко с двойным кофеином от Кранч кофе™.
Однако было очевидно, что я все еще сплю и вижу сны. Поэтому я не раздумывал дважды, прежде чем ему ответить.
– Ты не настоящий, – сказал я. – Ты мне только снишься.
Он вздохнул. Вздохнул на свой козлиный манер.
– Такое, несомненно, требует воображения, – сказал он. Затем про себя: – Всю ночь он шумит, словно ротор, а теперь рассказывает мне, что я не настоящий… Настоящий философ, этот…
Я пару раз моргнул, ущипнул себя и даже легонько ткнул в новый шрам. Тем не менее он не исчезал; он просто лежал там, тоскливо грызя подушку. Чтобы быть уверенным, я протянул руку и ткнул его.
Он лягнул копытом, угодив мне в локоть.
– Господи, – сказал я. Я однозначно проснулся. Боль пронзила меня до самых зубов. – Ты чуть не сломал мне руку.
– Я что, должен извиниться? Я же не одна из тех Дакотских подушек-хохотушек. Ты не можешь вот так ширять меня своими пальцами. Кто знает , что ты делал этими руками? – Его голос был ужасен – как у пятилетнего ребенка, что пытается спеть разом все ноты в гамме.
– Эй, погоди. – Я сел, держась за локоть, изо всех сил стараясь не показывать, насколько это больно. – Ты сам не очень-то уж чист. Сказать по правде, от тебя воняет. Я чувствовал твой запах даже во сне. – Он принюхался.
– От синтетики у меня газы, – сказал он чопорно. – Я же не виноват, что постельное белье такое дешевое. – На самом деле он уже сжевал половину подушки и внушительный кусок одеяла.
Я вспомнил, что сказал нам Дэн Риджес перед тем, как Билли Лу сорвал его грандиозное выступление.
– Это ты насрал в туалете, не так ли? На полу .
– У меня слабый желудок, – сказал козел как бы между прочим. Я понял, что он вовсе этого не стыдился. Он снова начал жевать, на этот раз пытаясь просунуть зубы через стойку кровати. – Если бы только ему удалось меня сбросить… Эх, если бы только … Или поджариться при взрыве. Но не судьба… Даже волосы в носу не опалило…
– Погоди. Погоди секундочку. Ты что, пытался умереть?
Когда козел перелег в своей постели, я оглядел его задние лапы. Его тоже привязали к спинке кровати.
– Я знал, что задумал мистер Роупс, – сказал он. – Я твердо верю в право всех мужчин, женщин и животных , – он вперил в меня свой свирепый желтый глаз, словно ожидая, что я стану возражать, – закончить свою жизнь по собственному выбору, с достоинством. Мы не выбираем момент нашего рождения, и уж точно мы не выбираем свою форму жизни на этой жалкой планете. Но мы можем выбрать способ нашего перехода на Великое Пастбище.
Пришло время окончательно разобраться с козлиным вопросом.
– Ты говоришь, – сказал я. – Ты – говорящий козел .
Он мрачно посмотрел на меня.
– Наблюдательно. Поистине. Какая феноменальная прозорливость. Не знаю, почему говорят, что Кранч Юнайтед© не обучает свою молодежь.
– Но… – Я поднял глаза к потолку, потому как он начал лизать свои интимные места. Не стоит пялиться на существо, когда оно занимается своим хозяйством, даже если оно все покрыто шерстью. – …как?
Он ответил не сразу – все равно его рот был занят. Но наконец поднял голову.
– Ты когда-нибудь слышал о Премии Бернхема?
– Конечно, – ответил я. – А кто не слышал?
Премия Бернхема была, возможно, единственным событием предыстории, которое понимал каждый чудак от Дакот до свободного штата Нью-Гэмпшир – вероятно, потому, что то было последнее  событие предыстории. В начале своего первого срока в качестве президента Марк К. Бернхем пообещал премию в один триллион долларов любому, кто решит Проблему смертности: то обстоятельство, что, несмотря на всю его денежную мощь, богатство, десятки спортивных автомобилей и шикарные ухоженные серебристые усы, он и все остальные на планете, включая его любовницу Уитни Хеллер, самую известную в мире девушку, обладательницу «ног, развязавших Вторую гражданскую войну» и «улыбки, которая расколола союз», умрут.
Марк К. Бернхем поклялся победить смерть. Но смерть, как оказалось, была более чем готова принять вызов.
Глаза козла светились в лучах рассвета.
– Я родился в исследовательских лабораториях военной базы «Лагуна-Хонда» благодаря команде биологов Альберта Коуэлла…
– Альберта Коуэлла? – Я перебил его. – Того самого  Альберта Коуэлла?
– Нет. Другого Альберта Коуэлла, из Сан-Франциско, с целой армией неврологов под началом, – огрызнулся козел. Я не мог избавиться от мысли, что он был довольно обидчив для существа, которое регулярно пердело от синтетики. – Их целью было найти способ проводить трансплантацию мозга между людьми. Они полагали, что человеческое тело может стать оболочкой, а мозг можно перенести в новое тело, как только старое начнет дряхлеть. – Он снова пожал плечами. – Они начали с испытаний на животных. На крысах. Затем на козах. Они бы перешли к приматам, но вскоре начались отделения штатов… да и сам президент Бернхем умер. И Уитни Хеллер тоже. Расплющило мусоровозом в Сан-Франциско, в двух милях от лаборатории, где я был зачат.
Я знал, что президент Бернхем и Хеллер погибли во время беспорядков, но не знал, где и как.
– Ты хочешь сказать, что у тебя человеческий мозг?
– Нет, слава Богу . – Голос козла прибавил в громкости. – Они поместили мозг в тело моего отца, и это его погубило. Он не мог даже смотреть на своих детей. Он не мог прикоснуться  к матери своих детей. – Он отвернулся, и я притворился, что не замечаю, как он ткнулся носом в подушку, чтобы вытереть влагу с ноздрей. – Ты знаешь, как тяжело иметь такого отца? Отца, который тебя стыдится, страшится самого твоего вида?
– Я вообще не знаю, каково это – иметь отца, – ответил я.
– Тебе повезло. Они совсем не такие, как о них говорят. – Козел оглядел меня с ног до головы, как будто само мое существование доказывало, что отцы – это вообще чушь. И, по правде говоря, у меня никогда не возникало даже мысли об отце. Мне, пожалуй, даже нравилось то, что не пришлось ни с кем делить свою маму.
«Ты и я, Траки, против всего мира , – говорила она. – Один плюс один равняется всему, и неважно, какой чепухе вас учат в школе . – Она была права. – Но если вычесть один? Тогда ты снова на нуле». 
– Прости меня, – сказал я.
Козел сделал неопределенный жест копытом.
– Мы не были близки, – сообщил он. – Но после его смерти команда внесла некоторые коррективы. Примерно сорок процентов моего мозга состоят из нервной ткани человека. Остальные шестьдесят процентов – au naturel .
Этот козел был всего на сорок процентов человеком, но говорил он лучше, чем сто процентов людей, которых я знал. Я так ему и сказал.
– Во время распада США я укрылся в заброшенной библиотеке, – продолжал он. – Я проглотил почти все книги на ее полках, за исключением тех, которые просто не мог переварить. От Борхеса, к примеру, у меня тяжесть в животе. От Мелвилла обычно бывают газы. Разумеется, сначала я читаю  книги, – быстро добавил он.
– Итак, раз ты пережил распад США, то тебе должно быть…
– Почти пятьдесят, да, – ответил козел. – Трагический побочный эффект гибридизации моего мозга. Мне приходилось наблюдать, как умирают все, кого я когда-либо знал: мои двоюродные братья и сестры, какими бы тупыми они ни были, мои тети и дяди, даже сводные братья и сестры. – Он тихо, скорбно заблеял. – Каждый год мне кажется, что он будет для меня последним. Я спрашиваю себя, как долго это может продолжаться? У меня сердечная аритмия. Занозы в копытах. Суставы болят, ты не поверишь, как. Мое обоняние уже не то, что прежде. Раньше я мог бы унюхать гниющее болото за полмили отсюда. – Он влажно принюхался, словно демонстрируя, насколько его силы ослабли. – Я много раз думал о том, чтобы покончить со всем этим. О да. Не проходило и дня, чтобы я не подумывал о самоубийстве. Но как? Анатомия не позволяет мне держать ружье. Кроме того, у меня нет денег, чтобы его купить. Конечно, я подумывал о таблетках. Но даже сумей я подхватить их копытами, нет никакой гарантии, что это сработает. Козлы созданы едва ли не всеядными. В свое время я мог переваривать металлические ограждения и целые листы стекловолокна. Представь, что глотаешь пузырек таблеток только лишь для того, чтобы потом тебе на пару часов стало дурно. Какое разочарование.
Внезапно козел погрузился в угрюмое молчание.
– Ты напуган, – сказал я.
Ноздри его раздувались.
– Я не напуган , – возразил он быстро, слишком быстро. – Я ведь последовал за мистером Роупсом, не так ли? Я бы с радостью сделался жертвенным агнцем, если вы простите мне мой каламбур, ради благородной цели, – он с силой опустил копыто на кровать, – я бы с радостью бросился с высоты и умер мучительной химической смертью – ради чего человеку или зверю говорить «нет» своему шансу умереть с пользой, ежели он жил без таковой? Какой человек или зверь…
– Прекрати. – Менеджер по здравоохранению раздвинула занавески, которые отделяли нас от остальной палаты. – Прекрати, ты, мелкое блохастое чудовище. Мне очень жаль, Траки, – сказала она и повернула свою широко улыбающуюся голограмму ко мне. Ее имя, Шерри, сияло вспышками мерцающих пикселей. – Эта жертва хирургического вмешательства к тебе пристает?
– Он не приставал ко мне, – ответил я. – Мы просто беседовали.
– Беседовали,  – повторила она. Даже ее голограмма, казалось, покрутила носом. Что было впечатляюще, поскольку у ее смайлика не было носа. – Эти мутагенщики…
– Мои гены, мадам, – возразил козел, – не имеют к этому никакого отношения.
– А ну приглуши свой динамик, – сказала Шерри, – или я отдам тебя диким собакам. Хотела бы я увидеть, как ты попытаешься с ними заговорить.  – Она повернулась ко мне. Лицо у нее было круглое и плоское, точно сенсорная панель, и так много веснушек, что целые участки на лице, казалось, были раскрашены. У нее были белокурые волосы с искусственной проседью, которые казались розовыми. – Я бы предложила кляп-шар, но Отделение психического здоровья вряд ли может его одолжить. Если хочешь знать мое мнение, нам стоит пустить в него пулю.
– Уж поверьте, – пробормотал козел, – я бы хотел, чтобы вы так и сделали.
Она проигнорировала его.
– Я сказала всем, что вы должны обрести мир и покой, полную отрешенность, особенно учитывая недавнюю повестку…
– Что вы имеете в виду? – Мой желудок странно скрутило. – Какую повестку?
Шерри посмотрела на меня сквозь потный визор, на ее большие глаза был нанесен макияж, едва скрывавший оранжевый оттенок век.
– Тебе никто не сказал?
– Сказал мне что ?
Но едва я спросил, как уже понял: атмосфера сгустилась, подобно моче, прошедшей через старый пурин, и во внезапной тишине синкопированный ритмичный стук практичной обуви по полу объявил о прибытии отряда Кадровой службы.
Сначала двое, затем четверо, затем восьмеро – все они строем прошли в комнату, облаченные в брючные костюмы и с улыбками на лицах, которые не слишком вязались с их видом. Наконец, дюжина крыс из КС, испуская вонь корпоративной пропаганды, столпилась в больничной палате.
Шерри наклонилась так близко, что я мог бы просунуть язык сквозь ее голографическую улыбку.
– Тебе предстоит встретиться с президентом, – сказала она.

5

Порой я слышу разговоры о банде аферистов, работавших на Содружество в 60-е годы, и о том, как они переправляли бочки из-под нефти, набитые деньгами, из Нью-Гэмпшира на биржи в Новом Нью-Йорке, пытаясь наводнить ими международные рынки и сбросить цену на Гэмпширские гринбеки, чтобы борцы за свободу не могли позволить себе помощь Техаса. Позвольте мне прояснить одну вещь – эти слизняки были либо предателями, либо героями, но они не были аферистами. Границы, войны и политика ни хера не значат для афериcта. Мы работаем только на себя и ни на кого другого. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Вспомогательный орган исполнительной власти Корпорации «Кранч™» в срединных территориях размещался на Горе, к северу от реки, в огромном здании из стали и стекла, которое выглядело словно корабль внеземной цивилизации. Чистые улицы, широкие, словно фуры, были пусты. Массивные роскошные комплексы для размещения высшего руководства не выражали ничего, кроме бликов, отражавшихся в их окнах: там не было слышно шума, не было видно развешенного белья, ничто не сообщало о том, что внутри вообще кто-то жил.
За пределами корпоративного здания огромная статуя Марка К. Бернхема, отца нынешнего генерального директора, устремила кулак к небу. Некоторые считали, что Марк Дж. возвел статую в честь своего покойного отца. Лично я держу пари, он просто хотел, чтобы его отец застрял в Кранч 407 до скончания веков.
Как говорится, месть лучше подавать холодной и в мраморном исполнении.
Мы прошли через вращающуюся дверь и оказались в вестибюле с высоким потолком, пустом, если не считать 12 ботов Безопасный офис™ 4000s, охраняющих лифтовой холл: гуманоидных по форме и силуэту, с волоконно-оптическими камерами вместо «глаз» и решеткой динамика, похожей на рот. Но все это было только для виду. Два десятилетия назад, после распространения новостей о восстании в Кремниевой долине, почти каждая страна на континенте перестала создавать разумных андроидов. Все новые модели были почти такими же разумными, как ножка стола.
– Ваши удостоверения, – спросили нас боты в унисон. Должно быть, они были подключены к одной сети.
Компания отморозков из Кадровой службы ухмыльнулась мне, и, когда они один за другим подсветили свои смартбраслеты, маленькие фиолетовые огни показали 8-й уровень доступа. Мой смартбраслет отбросил тусклый желтый свет. Уровень 2.
– Подтвердите повестку, – потребовали боты. Я протянул повестку и немного опешил, когда один из ботов скормил это себе в рот. Или решетку динамика. Неважно. После щелчка из каретки принтера вылезли измельченные узкие зеленые ленты и тут же улетели в мусорный бак, прицепленный к ходовой части бота. Я уж подумал, что услышу звуки смыва.
Бот откатился в сторону и запустил кулак в шахту лифта. Двери открылись с музыкальным звоном. Крысы из КС пытались протиснуться вперед, но боты сомкнули ряды, немедленно блокируя проход. – Ошибка безопасности 505. Неверный код доступа.
Одна из крыс Кадровой службы раздраженно фыркнула через огромные ноздри.
– Нужно разрешение восьмого уровня.
– Ошибка безопасности 505, – повторили боты. – Пожалуйста, обратитесь в Кадровую службу для диагностики и устранения неполадок.
– Мы и есть Кадровая служба, – вспылила она. Но нужно отдать должное, она не переставала улыбаться. Ее губы походили на резинку, которую кто-то прицепил к ушам и слишком туго натянул.
– Ошибка безопасности 505. Пожалуйста, обратитесь в Кадровую службу для диагностики и устранения неполадок, – еще раз хором сказали боты.
– Полагаю, я должен идти один, – сказал я, надеясь, что кто-нибудь меня отговорит.
Но никто не стал.
Громила со злым оскалом и упрямыми волосами в носу покачал головой.
– Двадцать два года в Кадровой службе, – пробормотал он, и волосы на его носу задрожали от ярости, – мне почти удалось  встретиться с генеральным директором…
– Не волнуйся, – сказал я и улыбнулся ему своей самой широкой корпоративной улыбкой. – Я передам ему от тебя привет.
Потом я проскользнул в лифт, прежде чем он успел попросить разрешения засунуть свой кулак мне в носовую полость.
Земля ушла из-под ног, и через секунду я едва не упал: я думал, что мы взлетим прямо через крышу и выйдем в космос, как некогда астронавты, устремляющиеся на орбиту. Вдруг я окажусь на Марсе и найду команду давно потерянной Миссии «Перезагрузка», вовсе не мертвой, а блаженно курящей лунную пыль и устраивающей танцевальные вечеринки при гравитации в 0.38 от земной.
Почему бы и нет? Если бы я добрался до Марса, я бы тоже не стал ничего о себе сообщать.
Жестяной, новонью-йоркский голос объявил мансардный этаж, и я вышел в приемную: гигантские окна, много солнечного света, клевые кресла, тихие отрыжки и хихиканье мраморного фонтана. Должно быть, поток воды фильтровался дюжину раз: привычный запах серы, который исходил от реки, совсем не ощущался.
Секретарша, вышедшая меня приветствовать, была самым прекрасным человеком, которого я когда-либо видел в своей жизни. Если бы не тот факт, что она сразу же потянулась за моей рукой, я бы предположил, что она голограмма: кожа coco-leche , светлые волосы и густые ресницы, тело, едва прикрытое костюмом. И обнаружил, что ищу товарный знак или ВИН-номер. Я чувствовал, что ее откровенное декольте недвусмысленно намекало, куда нужно смотреть.
– Вы, должно быть, мистер Уоллес, – сказала она. Девушка вся сияла радостью при виде меня, словно я только что прибыл из далекой галактики, чтобы спасти человечество от самого себя. От нее пахло так, как не пахло ни от одного человека, которого я когда-либо знал. Даже Аннали не удавалось избавиться от вони, характерной для Пригорка: фирменного сочетания формальдегида и стекловолокна, свежака и пара от электронных сигарет, пачек дешевого кофе для кофемолок, выкуренного ознобина и муншайна. Эта женщина пахла вещами, для которых у меня даже не было имен. – Пожалуйста, следуйте за мной.
Я шел за ней по длинному коридору, а ковер мурлыкал у меня под ногами. Когда мы приблизились к кабинету Бернхема, у меня в животе что-то екнуло, причиной чему был Айсберг, о котором, впрочем, никто уже и не помнил. Я удивился тому, что дверь в кабинет была отмечена не голограммой, планшетом или сканером сетчатки, а старомодной латунной табличкой с именем.
Секретарша Бернхема распахнула дверь (та даже не была заперта), но как только я попытался протиснуться мимо девушки, она положила руку мне на грудь.
– Ваш визор, пожалуйста. И смартбраслет.
По крайней мере, это убило растущий стояк, подпирающий молнию моих штанов. Я никогда не снимал свой смартбраслет, кроме как для того, чтобы получить обновленную модель: находиться без него было незаконным, поскольку браслет отправлял данные о нашем местоположении обратно на сервер компании.
– Вы получите его обратно сразу после встречи, – добавила она, протягивая мне руку.
Под браслетом кожа была сморщенной и мягкой и пахла как изнанка грязных носков. Лишенный привычного ритма его сигналов, я чувствовал себя неуютно, словно мой собственный пульс пропал. Я не был рад тому, что придется отдать ей мой новый визор, но не думаю, что у меня был выбор.
– Спасибо. – Она произнесла это как приглашение; когда девушка наклонилась вперед, я на секунду подумал, не попытается ли она меня поцеловать.
Но она просто схватилась за ручку и выскользнула, захлопнув за собой дверь.
Комната была тусклой, на удивление загроможденной и совсем не похожей на печально известный Зал заседаний Совета директоров на 404-м этаже башни из слоновой кости на Новой Пятой Авеню в Кранчтауне 1, славящийся своей отделкой зубами нескольких поколений казненных клонов и тщательно убираемый вручную армией корпоративных муравьев, которые ежедневно устремлялись ввысь, чтобы полировать, протирать, наводить лоск и снова полировать.
Тут же ковер был грязным и пах плесенью. Беспорядок старого хлама заставил меня вспомнить образы Аризоны, которые я видел после эвакуации, – множество брошенных бесполезных предметов, медленно накапливающих просеянные слои грязи.
Над массивным столом висел портрет Марка Дж. Бернхема, улыбавшегося только половиной рта; он глядел на меня так, словно нас с ним объединяла общая шутка. Секунду я стоял там, ожидая, когда картина придет в движение, прежде чем понял, что это статичная картина. В углу были установлены старомодные часы, одна из напольных моделей, снабженная маятником, который качался взад-вперед, отсчитывая минуты. Вся мебель была старой – сочетание клубной кожи и обнаженного дерева, а также бытовые принадлежности середины века, полиуретановые и пластиковые, – вещи, которые выглядели так, словно были найдены среди мусора климатическим беженцем и проданы за гроши и шесть упаковок воды.
С пристенного столика я взял фотографию Марка К. Бернхема, одетого для официального мероприятия, и попытался рассмотреть женщину позади него. Говорят, это из-за нее Марк К. Бернхем позволил всему Союзу рухнуть.
Уитни Хеллер была белокурой блондинкой из Конфедерации, или Нового Королевства Юта, и выглядела хитрой, как бестия. Она улыбалась улыбкой человека, который только что стащил ваш кошелек и знает, что ему это сойдет с рук. Но даже она, как оказалось, была смертной. Уже тогда Рак вгрызался в ее органы, и длинная тень того, что случится в итоге – премия Бернхема, разорение казны, беспорядки и отделения штатов, – преследовала ее, омрачая и ее имя, и память о ней.
Я поставил фотографию на место. Рядом с ней излучала тошнотворный зеленый свет огромная стеклянная банка, заполненная мутной жидкостью. Внутри плавали два маленьких шара с длинными розовыми щупальцами. Я наклонился, чтобы посмотреть поближе.
Два ярко-голубых человеческих глаза на фоне жидкой взвеси уставились на меня через стекло. Я отшатнулся.
– In situ  они смотрелись лучше, уверяю тебя.
Я развернулся и ударился об угол стола. Фотография Бернхема и Уитни Хеллер упала на пол.
Президент и генеральный директор Марк Дж. Бернхем был совсем не похож на свой портрет. Во-первых, он был совершенно лысым и примерно в два раза меньше обычного человека, с высохшей дряблой кожей и костями, cложенными в массивную инвалидную коляску. По сути, он выглядел так, словно его пропустили через одну из дегидрационных установок в Производственном отделе № 22: гравийная фактура, сухая кожа и складки морщин, словно ему действительно не помешало бы как следует отъесться.
Он указал на перевернутую фотографию, лежащую на ковре.
– Ты не мог бы?..
Я быстро пошарил по полу, чтобы вернуть ее на место.
– Извините. Я не хотел… Мне просто было любопытно…
– Ах, любопытство. Как и ностальгию, его почти невозможно побороть. – Глазные яблоки медленно вращались, бросая на меня злобный взгляд. – Мой отец всю жизнь посвятил этой компании, – продолжил он. – Теперь он всегда может за ней присматривать краем глаза. Хотя глаза у него два, вообще-то.
Мне едва не вывернуло желудок.
– То есть это?..
– Президентские мощи, да, сэр. – На секунду его улыбка стала натянутой. – Ностальгия ужасна, сынок, скажу я тебе. Прошлое имеет то преимущество, что оно безвредно. Даже хищники выглядят красиво: при условии, что они мертвы.
Он остановился в дюйме от моих ног. Его пальцы ритмично постучали по моей ладони, когда он полез ко мне за рукопожатием.
– Траки Уоллес, юный герой Корпорации. Сирота, насколько я понимаю. Мне не довелось знать твоего отца. Твоя мать работала у нас в Отделе грузовых перевозок, верно? Я слышал о несчастном случае. Соболезную. Она была умной женщиной. Очень умной, если верить отчетам.
– Спасибо, – это все, что я мог сказать. Мне было больно думать о том, как обрадовалась бы мама, что я здесь, в кабинете президента, и что главный над всеми богатыми кексами знает, кто она такая.
– Присядь, отдохни. Зачем церемониться, верно? Я вот никогда не церемонюсь. – Когда я сел, диван издал свист, испустив клубы вековой пыли. – Вот. Так-то лучше. Теперь мне не придется отрезать тебе ноги. – У него была широкая ухмылка афериста, что пытается продать вам мешок муки, полной личинок, или горстку разряженных батарей. Затем: – Это была шутка. Уверен, что они в ходу у вас на Пригорке?
– Шутка. Разумеется. – Мне удалось выдавить из себя смешок.
– Очень трудно всю жизнь говорить с людьми о политике, когда твое лицо находится на уровне с пряжками их ремней. Это одна из причин, по которой я использую голограммы для большинства своих публичных выступлений. Никто не будет уважать человека в инвалидном кресле, и это правда. – Я собирался возразить ему, из вежливости, но он продолжил: – Кроме того, я повидал немало мудозвонов на своем веку. Быть может, яйца мужчины действительно принимают за него все решения, однако гораздо легче читать эмоции по лицу. – Он наклонился вперед, положив руки на колени, чтобы они не дергались. – По твоему лицу видно, что тебе интересно, какого черта ты здесь делаешь.
Я не был уверен, будет ли хорошим тоном с ним не согласиться, даже если он был абсолютно прав, поэтому ничего не сказал.
Марк Дж. Бернхем подался вперед. Его глаза быстро вспыхнули на свету.
– Как ты смотришь на то, чтобы спасти мир, сынок?
Я ожидал, что он рассмеется. Когда он этого не сделал, я спросил:
– Это еще одна шутка?
– Нет, Траки. К сожалению, на этот раз я говорю серьезно. – Окна позади него были окрашены в тускло-синий цвет стандартного домашнего экрана: закольцованный рекламный ролик компании безмолвно отражался в них, отбрасывая на потолок странные узоры.
Какое-то мгновение я просто сидел, уставившись на него. Мне казалось, что мой язык – это мокрое полотенце. Наконец мне удалось выдавить из себя какие-то звуки.
– Боюсь, что не понимаю, сэр.
Он откинулся на спинку кресла, позволив рукам отбивать ритм по подлокотникам.
– Скажи мне, Траки, что тебе известно о Премии Бернхема?
Меня спросили о премии Бернхема уже второй раз менее чем за двадцать четыре часа – и все равно это был последний вопрос, который я ожидал услышать.
– Я знаю то же, что знают все, – осторожно сказал я. – Я знаю, что президент Бернхем… – тут я сделал паузу, – первый  президент Бернхем хотел найти способ победить смерть.
– Отлично. – Он улыбнулся мне так, как улыбаются Менеджеры по здравоохранению, когда диагностируют последнюю стадию рака, словно, обретя бодрость духа, я мог бы обмануть себя, решив, что якобы чего-то достиг. – Ты и представить себе не можешь, какую гонку технологий она породила. Весь мир  принимал в ней участие. Они называли ее Гонкой за вечностью. Каждая развитая страна поставила перед собой единственную цель – победить.
– Но никто так и не победил, – сказал я.
На долю секунды, когда он посмотрел на меня, я увидел, как в этой высохшей оболочке тела что-то свернулось и залихорадило. Затем президент Бернхем снова расслабился в своем кресле.
– Никто, – сказал он со смешком. – Никто не победил. На самом деле я думаю, что можно с уверенностью утверждать, что мы все  проиграли. – Затем: – Кранч Юнайтед© наводнил рынок даймофосфилазой с целью получения прибыли, но ему удалось лишь сделать ее практически бесполезной, что, конечно, породило целое поколение даймоманов. Когда в компании не оставалось денег, отец использовал казначейство как личную копилку. Он пообещал претенденту на победу половину бюджета Соединенных Штатов. Ты слышал об Альберте Коуэлле?
Я едва не рассказал ему, что все утро мне по ушам ездила говорящая скотина, и все благодаря Альберту Коуэллу. Но я только кивнул головой.
– Его называют Волшебником Западного побережья. Он блестящий человек и друг Корпорации – добрый  друг, несмотря на внешность. – Он посмотрел мне в глаза, чтобы убедиться, что я понял подтекст: друг , натурализовавшийся в стране, которая была крупнейшим конкурентом Федеральной Корпорации на международной арене, может быть даже агентом . – Вообще, он и правда подобрался очень близко. Ему удалось провести пересадку мозга между приматами, хотя и не без последствий. Но этого было мало, да и слишком поздно… – Улыбка президента стала уже. – Ты знаешь, что случилось потом, Траки?
– Конечно, – ответил я. – Это и было началом распада страны.
Он с таким энтузиазмом задвигал головой вверх и вниз, что мне казалось, он может разломить свою веретенообразную шею надвое.
– Да. Да, именно. Вся страна развалилась на части. Более двухсот пятидесяти лет истории сведены на нет в ходе Гонки за вечность.
Он резко развернулся и на мягких резиновых шинах двинулся зигзагом к окнам, в мою сторону. Несмотря на то, что он не носил визора, он перемещался по офису с легкостью, срезая путь влево и вправо, проходя всего в дюймах от мебели. Меня пробрал нервный трепет: должно быть, он был подключен к нелегальной версии МыслеЧипа™. Они были невероятно дорогими, и их практически невозможно было раздобыть, эти чипы были запатентованы экспериментальной технологической компанией незадолго до распада. Несмотря на то, что Федеральная Корпорация недавно сумела украсть эту технологию, я никогда не видел ее в реальной жизни.
Внезапно рабочий стол и закольцованные рекламные ролики на нем исчезли. К горлу подступила тошнота: Я даже не представлял себе, как высоко мы находимся.
Затем до меня дошло, что окна демонстрировали не естественный вид сверху, а интерактивную голограмму, изображающую город таким, каким он выглядел до начала истории, ДР, когда это место все еще называлось Литл-Рок. Графика была сумасшедшей. Вокруг ходили люди, и все такое, и стояли старомодные авто, которые могли общаться, только сигналя друг другу.
– Мой отец сбежал вместе с Уитни Хеллер. После всего, что было, он все еще пытался ее спасти. – Судя по тому, как дрогнул голос, когда он произнес имя Хеллер, я понял, что он знает: она была единственным человеком во всем мире, на которого его отцу было не насрать. – Я отправился с ними, – добавил он. – К счастью, я мало что об этом помню. Небольшое самопожертвование может далеко завести. Все, что я помню, это запах гари и как солнце покраснело за завесой пепла. – Он прочистил горло. – Говорят, он направлялся к Альберту Коуэллу, чтобы убедить его попробовать произвести обмен мозгами, несмотря на риск.
Я вспомнил о том, что рассказал мне козел: когда произошел разлом, Марк К. Бернхем был расплющен мусоровозом всего в нескольких милях от военной базы «Лагуна-Хонда», где у Коуэлла была лаборатория. Все сходилось. Но я понятия не имел, зачем он мне все это рассказывает.
Я прочистил горло.
– Простите, – сказал я, – но я все еще не понимаю, зачем я здесь. Все это было до моего рождения…
Я умолк, потому что он засмеялся. Это был самый странный смех, который я когда-либо слышал: словно он оплакивал мертвого грызуна. Плохое предчувствие языком скользнуло по моему спинному мозгу.
Наконец он взял себя в руки и повернулся ко мне лицом.
– Как раз в этом ты ошибаешься. Видишь ли, гонка никогда не заканчивалась. Она просто ушла в подполье. – Подсвеченный меняющимся пейзажем утраченного мира, он был не более чем тенью, наряду с еще более мрачной тенью, а также узкой прорехой во мраке, которая обозначала его глаза. – И совсем недавно мы выявили победителя.

6

– В чем отличие афериста от политика? 
– Не все, что толкает аферист, отборное собачье дерьмо. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Я слышал, как тикают стрелки старомодных часов в тишине.
– Я не понимаю, – наконец сказал я.
– Ее зовут Яна Рафикова, – ответил Бернхем, – и мы надеялись, что она умерла.
– Яна Рафикова. – Имя было мне знакомо благодаря Джареду и его одержимости всеми этими технологиями. – Так она же?..
– Изобретатель технологии «МыслеЧип™», верно. Именно благодаря ей мне не нужно возиться с кучей штучек-дрючек, чтобы просто носиться туда-сюда, – мое кресло, как и мой канал, напрямую подключено к моей лобной доле.
Джаред бы сейчас испачкал свои штаны похлеще, чем в тот раз, когда мы впервые взломали доступ к бесплатному порноканалу из Либертина.
– Яна тоже прикована к инвалидному креслу. С тех пор, как ей исполнилось двадцать пять. Она родилась с редким неврологическим расстройством, известным как «синдром Келлера», которое начало проявляться в позднеподростковом возрасте. В конце концов болезнь обездвижила ее. Когда она представила свой МыслеЧип™ в 2032 году, ее целью было помочь людям, которых парализовало по причине болезни или старости. – На этот раз, когда он улыбнулся, было больше похоже, что он морщится. – Но со временем, кажется, ее амбиции стали только расти. Или, быть может, они были большими все это время. – Он едва дернулся, чтобы вывести на окна новое изображение, старое двухмерное видео, настолько мозаичное, что мне пришлось зажмуриться, чтобы поймать его в фокус. – Это съемка 2038 года, ее последнее публичное выступление. Ей было всего тридцать два, но она уже стала миллиардером дюжину раз.
Яна Рафикова выглядела ужасно, и дело было не только в разрешении. На необъятной и пустой сцене она казалась человеком, сброшенным с высоты, покалеченным по пути вниз, случайно упавшим в прожекторы. Ее ноги были болезненно худыми, как у ребенка, а позвоночник был до того искривлен, что голова впритык прижималась к плечу. Ей пришлось говорить через голосовой аппарат, и все, что я мог разобрать, прежде чем начался перевод, было невнятным шамканьем.
Но затем, спустя долю секунды, реконфигурация ее голоса прогремела по офису Бернхема из окружности скрытых динамиков так громко и чисто, что я аж подпрыгнул.
– Мы все рабы, – сказала она, и невидимая толпа одобрительно зашумела. Волосы на моих руках встали дыбом. – Мы прикованы к телам, которые предают нас. Я прошу свободы, не больше и не меньше.
Толпа оглушительно ревела – люди скандировали ее имя, топали ногами, казалось, стекались со всех углов офиса Бернхема; она росла с волнами звука, звенящего из теней.
Внезапно видео оборвалось, и взору открылся вид на Кранч 407 – на этот раз реальный вид. За то короткое время, что я находился в Первом Централе, разразилась пыльная буря, которая оставила осадок на оконных стеклах.
– Мы потеряли ее след в первые десятилетия после распада, – сказал Бернхем, снова подъезжая чуть ближе. Я не мог не задаться вопросом, отчего он оказался прикован к креслу и как долго Федеральная Корпорация транслировала его тело в голографической форме. – Мы предполагали, что она мертва: боевые действия на линии фронта с тем, что впоследствии стало Российской Федерацией, были особенно кровопролитными, и она была в полудюжине списков на уничтожение из-за прямых связей с Кремлем. Мы предположили, что оригинальная технология МыслеЧипа™ умерла вместе с ней, и потому разработали свои собственные пиратские копии, хотя это заняло у нас еще десятилетие. Рафикова, может, и гений, но она пропустила несколько важных уроков в детстве; один из них гласит, что важно уметь делиться. Все, что она когда-либо производила или разрабатывала, строго охраняется от копирования или пиратства. На самом деле еще до того, как она произвела фурор своим МыслеЧипом™, она была известна тем, что изобрела саморазрушающийся код, спроектированный самоуничтожаться при атаке, проникновении, изменении или даже копировании внешними серверами.
– Умно, – сказал я.
– К несчастью, – резко поправил он меня, – несколько лет назад до нашего Отдела по делам потребителей, – он немного помедлил, как будто иначе я не смог бы догадаться, что ОДП был Разведывательным подразделением Федеральной Корпорации, – дошли слухи об экспериментальном программном обеспечении, самом что ни на есть незаконном, поставляемом из Российской Федерации, которое позволяет мозгу общаться не только со смартобъектами, но и с другими мозгами напрямую .
Я знал, что Первый Централ был завернут в химзащиту, чтобы не допустить даже малейшего дуновения естественной среды, но, даже несмотря на это, чувствовал, что пыльная буря задувает мне прямо в мозг. Я не мог ясно мыслить.
– Но разве это не хорошо?
– Только в теории. На практике вся информация должна проходить через единый центральный сервер, где будет преобразована и перераспределена. Это означает, что ее можно собрать, затереть или даже перенаправить. – Теперь подергивание Бернхема распространилось до самого лица и исказило его рот в череде гримас. – Даже тогда мы не слишком беспокоились – пока не узнали, как именно технология загружается в мозг. Видишь ли, Траки, те же самые средства защиты, которые делали МыслеЧипы™ столь трудными для пиратства, являлись также одним из недостатков: они были чрезвычайно сложными и, следовательно, очень дорогими и трудными для производства en masse . Но Рафикова, должно быть, сама это поняла и нашла способ обойти это ограничение.
Мне стало искренне любопытно.
– Как именно?
– Синтетические вирусы, – сказал он как ни в чем не бывало. – Поставляемый в виде одной таблетки вирус внедряется в мозг, реплицируется вдоль участков нейронной активности и передает информацию об активности обратно на сервер.
Идея была безумной и чертовски гениальной.
– Значит, Рафикова качает по каналам туда-сюда разные мозги? И все, что тебе нужно сделать, чтобы присоединиться, это принять таблетку? – Я бы сказал, что она, вероятно, была своего рода врагом общества, но про себя прикидывал, как бы мне раздобыть дозу у местных аферистов в следующий раз, когда они будут в нашем городе проездом.
Президент Бернхем выглядел так, будто точно знал, о чем я думаю, и не был этому рад.
– Поправка: она качала по каналам туда-сюда мозги через портал , и все, что нужно было сделать, чтобы присоединиться, – это принять таблетку. Но, как видишь, даже здесь есть ограничение: это дело добровольное . Ты можешь выбирать, принять таблетку или нет.
Плохое предчувствие начало скручивать мне внутренности, как будто осколок, оставшийся там, пытался выбраться из моего тонкого кишечника.
– Но представь себе, а что если существует и другой способ. Более простой  способ. Представь, что ты мог бы внедрить этот нейронный вирус, этот код, в мозги людей даже без их согласия. Представь, что ты мог бы распространять его без их ведома. Представь себе, что ты мог бы доставить его прямо в мозг огромного количества людей через каналы распределения, которые уже существуют, и никто не узнает, что ты им на самом деле даешь?
У меня во рту было так сухо, что язык казался дерьмом, прилипшим к туалетной бумаге.
– Не хотите ли вы сказать… – я не смог договорить.
Он наклонился вперед, так близко, что я почувствовал, как его слова волнами звука разбиваются о мое лицо.
– Скажи мне, ты не заметил ничего странного в твоем друге Билли Лу, когда он штурмовал Производственный отдел № 22, чтобы на прощание хлопнуть дверью?
Я вспомнил, как из зрачков Билли Лу потекла чернота, заполняя его глаза. В панике я сглотнул комок в горле. Я бы отдал правое яйцо, только бы выпить немного воды, даже той мутной, что течет из-под крана на Пригорке, от которой несколько дней сводит живот, если только не бросить в нее таблетку хлора.
«Они охотятся за нашими головами,  – сказал он. – Совсем скоро они заполучат наши головы». 
– По-вашему, Рафикова внедрила компьютерный код в ознобин? – спросил я.
– Все гораздо хуже, – сказал он прямо. – Она добавляет его в «Прыг-Скок».
Я покачал головой. Я никогда о таком слышал.
– «Прыг-Скок», «Трясун», «Спец-Д», «Гипер-Движ». Он появился на наших радарах несколько месяцев назад. Сперва потребитель испытывает эйфорию. Это заставляет его чувствовать себя непобедимым и увеличивает болевой порог в десять раз, поэтому он может выдерживать уровни насилия и травмы, которые просто покалечили бы любого другого. Это уже хорошо, потому что, вместе с тем, он становится очень, очень жестоким. – Бернхем улыбнулся так, словно между зубами у него была зажата бритва. – О, и он также сбрасывает некое вирусное программное обеспечение прямо в лобную долю, где оно начинает размножаться по всему огромному лабиринту нейронов.
Я не понимал больше половины слов, которые он использовал. Но я достаточно хорошо понял основную мысль: Яна Рафикова внедряла код в нюхательный наркотик, еще более сильный, чем ознобин.
– Но зачем? В чем состояла ее долгосрочная стратегия?
– Помнишь, как я говорил тебе, что Рафикова нашла путь к вечности? Вот зачем. Теперь в ее распоряжении сотни тысяч, миллионы  тел, с которыми она может делать все, что пожелает. Она может загружать данные прямо в их тела. Она может замораживать или стирать их сознания по своей прихоти. Скоро нам придется столкнуться с армией маленьких Рафиковых, которые будут следовать каждой ее команде, подчиняться любым ее приказам. – Он сделал паузу, чтобы я мог переварить услышанное. – Тем временем «Прыг-Скок» проникает в каждую страну на континенте. И ты уже видел , на что он способен. Мы подавили бунт на подуровнях Бродвея в Новом Нью-Йорке всего несколько дней назад. Рой террористов из НДС проделал путь в жидкие земли, управляемые Роем Бойса. Идиоты. Полевые командиры просто перекроют поток в бассейне. – Он с отвращением покачал головой. – Я бы не удивился, если в этом и состоял ее план с самого начала – привести континент на расстояние одного лобкового волоса от начала войны. Потому как контроль над миром легче получить во время войны, нежели когда он в состоянии мира.
– Вы считаете, она хочет?..
– Получить контроль над всеми странами континента? Я не думаю. Я уверен в этом. – Улыбнувшись, он продемонстрировал свои десны, столь же розовые, как и внутренние органы. – Зачем быть бессмертным, если ты вдобавок не всемогущ? Зачем жить вечно, если не сможешь играть в Бога?
Я подумал о том, что Билли Лу сказал мне тогда, на мостике, пока наркотик разъедал оболочки его глаз. «Все люди – боги» .
Расположенный чуть южнее Пастбища Черного Котла, бывший некогда участком гидроразрыва под названием I-40, а в настоящее время ставший гигантским карстовым провалом, Грэнби был назван в честь любимой охотничьей собаки из детства Теннера К. Блайта.
– Зачем вы мне все это рассказываете? – спросил его я.
Он пожал плечами.
– Все просто. Мне нужна твоя помощь, чтобы остановить ее.

7

История повторяется, как повторяется выпивоха, снова лакающий огненный виски, – и, так или иначе, история всегда заканчивается кровью. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Прошло несколько долгих секунд. Даже глаза Бернхема-папаши глядели на меня с жалостью (я хочу сказать, жалостливее, чем если бы они просто плавали в банке, наполненной чем-то, что напоминало ядерные отходы).
– Президент Бернхем, сэр… – Я пытался придумать, как сформулировать то, что мне нужно было сказать, чтобы меня не уволили. – Я не знаю, где вы развили свой интеллект, но я всего лишь оператор ручного управления – и даже не особенно хороший. Я всегда делаю перерывы, чтобы пописать… Я хочу сказать, я только что произнес слово «пописать» при президенте. – Я не планировал использовать этот аргумент, но мне показалось, что пришло время указать на это. – Я ведь никто, сэр.
– Я знаю, – спокойно сказал он. Я был немного раздражен, что он так быстро со мной согласился. – Именно поэтому ты нам и нужен. Мы выиграли себе несколько дней – может, неделю – снаружи. Содружество наложило санкции на Федерацию, парализовав ее серверы.
Я был потрясен до самых яиц. Если Содружество сотрудничает с Новым Нью-Йорком, то мир, должно быть, балансирует на грани апокалипсиса: соперничество между ними было практически прописано в Конституции.
– Но это было нужно лишь затем, чтобы надавать им по рукам; серверы Федерации снова включатся и заработают, это только вопрос времени. А пока Рафикова не чует даже намека на то, чем мы занимаемся.
– Но чем именно  мы занимаемся?
Он вздохнул, как будто надеялся, что я не подумаю спросить.
– В мире есть только один человек, достаточно умный, чтобы остановить Яну Рафикову. И, к сожалению, это сама Яна Рафикова. Но, как ты можешь догадаться, ее сотрудничество в данном случае крайне маловероятно.
– А почему бы вам просто ее не убить? – Я не хотел указывать на очевидное, но «Кранч» в самом деле имел репутацию компании, которая выходила из дипломатических тупиков самым незатейливым способом. Даже юный и преданный сотрудник читал это между строк всякий раз, когда один из врагов нашего государства внезапно давился от куриной косточки или же тонул в озере во время отпуска. Потому что… где вообще можно найти куриные кости в наше-то время? Где вообще найти такое озеро, в котором не было бы токсичных веществ, чтобы там можно было искупаться? Мы были почти уверены, что весь смысл работы Отдела торговли иностранной валютой и услуг заключался в том, чтобы рассылать убийц и шпионов по всему континенту. Старшая сестра Джареда, Райли, получила назначение в Содружество и однажды отправила домой ожерелье из ракушек – красивое, если не считать запекшейся на нем крови.
Президент Бернхем не дрогнул.
– Мы бы так и поступили, если бы точно знали, где она находится. Но она хорошо защищена. А в Российскую Федерацию практически невозможно проникнуть, учитывая военную угрозу в Пенсильвании. – Кроме того, если она подключена к другим людям (если ей удалось-таки подавить их сознательное мышление или сохранить их в облаке), все они могут умереть вместе с ней. Нет. – Он покачал головой. – Рафикова придумала технологию. Она же и должна придумать, как это остановить.
Пока я его слушал, заболела шея.
– Но зачем ей это?
– У нее не будет выбора. – Он наклонился вперед. – Много лет назад, когда Рафикова училась в МТИ, она пожертвовала образец своей мозговой ткани для неврологического исследования мозга под руководством одного перспективного аспиранта. Он проверял теорию о том, что можно пересаживать мозговую ткань между людьми или даже между особями разных видов.
– Альберт Коуэлл, – сказал я.
Президент Бернхем кивнул.
– Коуэлл клонировал предоставленную ему мозговую ткань для использования в сотнях экспериментов в течение последующего десятилетия. Большинство из них потерпели неудачу, но в один прекрасный момент полдюжины видов животных cмогли похвастаться тем, что обладали небольшой частицей мозга гениальной Яны Рафиковой. Потрясающе, не правда ли? Только представь себе крысу-мусорщика с неврологическим арсеналом и самосознанием высшего примата.
Он в точности описывал агентов Кадровой службы, но я не стал этого говорить.
– Но когда разорвало линию разлома Сан-Андреас и за этим последовал распад страны, он потерял наработки по всем своим успешным экспериментам, а также всю оставшуюся мозговую ткань, которую с такой тщательностью клонировал и чью клеточную смерть наблюдал поколениями. – Бернхем замолчал. – Всю, за исключением одного образца.
Наконец-то я все понял.
– Тот козел.
– Тот козел, – подтвердил Бернхем, еще раз кивнув. – Последнее живое млекопитающее, нервная ткань которого содержит пригодный образец мозга Рафиковой.
– Кроме Рафиковой, вы хотели сказать, – уточнил я.
Бернхем попытался приложить палец к носу, но дрожь была настолько сильной, что вместо этого он провел пальцем по верхней губе.
– Не пойму, как мистер Роупс и это животное вообще встретились. Возможно, даже, мистер Роупс был под контролем Рафиковой и намеревался убить козла. Или же это было счастливое совпадение. Но именно это дало нам возможность неожиданным образом дать ей отпор.
– Как?
– Альберт Коуэлл был основоположником Фрактальной мозговой теории. Он полагал, что любая часть мозга, независимо от того, насколько она мала, отражает структурный паттерн и единство целого; это означает, что целое может быть восстановлено из любой составной части. Теперь он воплотит эту теорию в жизнь.
На секунду я замешкался.
– Вы хотите сказать, что Коуэлл хочет воссоздать  мозг?
– Не просто мозг. Мозг Рафиковой. – Он вдруг стал суровым. – И он не просто хочет, он должен  это сделать. От этого зависит судьба континента – и судьба мира.
Некоторое время мы сидели молча. Все это было безумием. И я до сих пор не знал, куда я вписываюсь.
Президент Бернхем, должно быть, точно знал, о чем я думаю.
– Ты спас козлу жизнь, – сказал он тихим голосом. – Животное будет тебе доверять.
И тогда внезапно я понял:
– Вы не можете… – Мне казалось, что я вдохнул горсть Провизии™, разложенной на химические компоненты. – Не хотите же вы сказать…
Теперь улыбка президента Бернхема была такой огромной, что казалась дырой, проделанной в его лице.
– Ты отправляешься на Запад.

Часть II
Кранчтаун 407 → БХИ Тех

8

Международная железная дорога Кранч следует из Кранч 407 в различные распределительные центры компании в Оклахоме, которые в настоящее время находятся в частной собственности миллиардера «Дворовой кулы» Теннера К. Блайта. Других остановок нет. В этой иссякнувшей сиське былой Америки ничего не осталось, кроме покинутых поселков нефтяников, покосившихся зданий агрофирм, карстовых провалов и каменных обломков – и, конечно же, обычного контингента из захолустников, стервятников, культистов и преступников, которых можно найти повсюду в наши дни. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Всякий раз, когда я мечтал покинуть Кранчтаун, я представлял себе, как мчусь на винтажном мотоцикле (таком, который работает на бензине и шумит, как гигант, подавившийся куриной косточкой), возможно, останавливаясь, чтобы обернуться и взглянуть на город, съежившийся до миниатюры позади меня. В самых смелых фантазиях я представлял себе, как полечу на одном из частных самолетов, которые один или два раза в год приземлялись на обломках старого аэропорта, чтобы заправиться топливом, прежде чем отправиться обратно в города, где летающие аппараты были обычным делом.
Я не думал, что буду зажат между двумя предусмотрительно пристегнувшимися, хмурыми типами из КС на заднем сиденье двадцатилетнего автопривода, молясь, чтобы меня не забрызгало козлиной рвотой.
– Ужасная смерть. – Глаза козла сузились до щелочек, и я почувствовал, как сквозь шерсть бьется его сердце. – Похоронен в куче расплавленного металла. Раздавлен шинами восемнадцатиколесного грузовика. Раздроблен и перемолот, расшиблен в лепешку…
Каждый раз, когда он дергался, он был в дюйме от того, чтобы врезать мне по яйцам.
– Мы не умрем, – сказал я. Я даже склонялся к тому, чтобы напоминать козлу, как он тем же утром скулил о зеленых пастбищах, но не особенно хотелось навевать ему мысль о смерти.
Вместо этого я наплел ему историю, подсказанную президентом Бернхемом: что мы якобы возвращаем его Коуэллу для наблюдения в рамках важного обмена заключенными между НДС и Федеральной Корпорацией. Хотя он не был в восторге от возвращения на военную базу «Лагуна-Хонда» в Сан-Франциско, ему, казалось, нравилась идея быть ключом к какому-то договору дипломатических кругов.
– «Пытки, которые человечество придумывает для своего увеселения , – ноздри козла задрожали, – определенно, сделают дьявола безработным!»  – Он приоткрыл один желтый глаз, чтобы посмотреть на меня. – Это строчка из шестой главы моих мемуаров.
Писатель. Господи. Интересно, откуда он взял все эти  нейроны?
Мы прошли через реку там, где она поворачивала на север, по старому бетонному подвесному мосту. Он был расписан граффити, которые оставили после себя как сторонники, так и противники объединения. «ВМЕСТЕ МЫ ВЫСТОИМ, ПОРОЗНЬ – ПАДЕМ». «СВОБОДНАЯ АРИЗОНА. СОЖЖЕМ ТУТ ВСЕ ДО ОСНОВАНИЯ». «БЕРНХЕМА ДОЛОЙ». Еще через милю операционная система провозгласила о нашем прибытии на Международный Вокзал Кранч™ имени Дэви Стивенса Натта. Горизонт за ним был затемнен неясным силуэтом агрофирмы, где размещался фирменный элеватор и обученные бригады охраны днем и ночью следили, чтобы никакие местные жители не приходили воровать со складов.
Сквозь пелену смога я едва мог различить громаду города на востоке.
Так далеко от дома я еще не забирался.
Как только распахнулись двери, двое агентов Кадровой службы выскочили из авто, и козел прыгнул за ними, всего на дюйм промахнувшись мимо моего левого яйца. Когда я попытался хоть как-то привести ноги в чувство, могу поклясться, коврик завопил . «Быть может, – подумал я, – авто было оборудовано сенсорной тканью». Я поспешил выйти из машины тихо и быстро, прежде, чем она начнет жаловаться на вонь скотного двора, которую мы оставили после себя.
– Скоро дневной поезд. – Громилы из КС даже словом не обмолвились в мой адрес с тех самых пор, как пришли вытолкать меня из офиса Бернхема, к тому же даже не улыбнулись. Но у них все же были тупые бейджики с именами, которые висели под голограммами, и этого вот звали Роджером. Из его ноздрей росла целая пихта волос, которая заметно спускалась к верхней губе (он даже не вынимал изо рта испаритель, когда говорил, а просто сдвигал его к уголку и говорил в обход него).
– Мы опаздываем. – У второго головореза из КС, Биффа, голова имела форму бетонного блока; у него была очень короткая шея, а пояс был обвязан таким количеством оружия, что он выглядел совсем как Воин 8-го уровня из моего любимого симулятора «Мир в огне: апокалипсис» – полуавтоматические винтовки, разрывные снаряды, револьверы на ремне. – Залезаем и поехали.
У меня была тысяча вопросов. Как нам перебраться через границу с Техасом, одну из самых труднопроходимых на континенте? Как нам избежать Денверских картелей, не умерев при этом в Пыльном Котле? Если я был никем и это стало моим прикрытием, разве присутствие личной охраны не выдаст меня с головой? Но я бы не стал спрашивать, ни за что на свете. Для крыс из КС не было ничего более возбуждающего, чем крошка, у которой возник тот или иной вопрос, и я не собирался давать ни одному из них повода выплеснуть свои знания на мне.
Мы поспешили к конечной станции, когда подошел скоростной поезд, бесшумно парящий над рельсами; он напомнил надутый презерватив, плывущий по волнам воздуха. И тут мне показалось, что справа мелькнуло что-то серебряное, но, обернувшись, я ничего не увидел. Тем не менее я мог поклясться, что что-то (или кто-то) там было и наблюдало за мной.
– Ты что, в штаны наложил? – Бифф придержал для меня дверь. Этот парень, похоже, знает свое дело.
– Уже иду. – Я в последний раз взглянул на свой родной город – месиво химического цвета, нагромождение каморок-квартир, литейные заводы, извергающие пепел в воздух над кладбищенскими участками, на одном из которых, под шестифутовым слоем ядовитой грязи, были погребены останки моей мамы, – и почувствовал сильную боль в горле. Я не мог избавиться от ощущения, что никогда не вернусь в Кранч 407. Я никогда уже не прогуляюсь по красным от пыли улицам, где гулял с мамой, когда был маленьким, и никогда не пополню запасы «Радужных слаcтей» в фирменном магазине. Больше никогда не увижу, как Саанви хвастается своими победами в фэнтезийном футболе. И уже никогда не буду сидеть с Джаредом, слушая, как он болтает об успехах в разработке новой продукции и выходе нового фильма «Тодд-X, чемпион из Кадровой службы».
Я не был тупицей – по крайней мере, я был не большим тупицей, чем заурядный слизняк, – и знал, что Кранч 407 был кучей дерьма. Я знал, что я нищеброд. Я знал, что был создан смазывать колеса в машине, которая работает, чтобы приносить бабло богатым кексам. Несмотря на Корпоративное движение гордости и песни о колониальном мире, несмотря на рекламные песенки и бесплатный Даймас с каждой покупкой в фирменном магазине, несмотря на вездесущие улыбки и голограммы, которые дудели в уши, что в Кранч 407 все было только лучшим, я все это знал.
И все же это место было моим домом. И в мире, бредущем к финишу, это многое значило.

* * *

Пришлось немного попререкаться, чтобы выяснить надлежащий тариф для козла: продавец билетов был роботом древней модели, которому грозила опасность перегрева всякий раз, когда он обрабатывал запрос. После недолгих переговоров мы согласились, что козел будет считаться за четверть человека, как и один из Раамов, который путешествовал по тому же маршруту. К счастью, президент Бернхем подкинул мне толстую пачку кранчбаксов, немного долларов свободы, манны и золотых фишек Невады, валюты, которой я раньше даже в глаза не видел, потому как в Федеральной Корпорации она была под запретом.
И, разумеется, эта зверюга даже не сказала «спасибо».
Скоростной поезд снаружи был красив в своем блеске гибридных металлов и армированного полиэфирного пластика. Внутри же пахло старым табаком и мочой. К тому времени, как мы сели, большинство пассажирских вагонов были забиты поденщиками и представителями агрофирм, которые тащили ящики с яблоками из пробирки и спорами свинины. Но Биффу и Роджеру удалось найти для нас купе, занятое лишь стариком, с рожей, как у реанимированного трупа.
– Это что, настоящее животное? – спросил он шепотом. Его зрачки были электрическими, а паршивый внешний вид выдавал даймомана. – Настоящее живое  животное?
– К сожалению, – сказал я,
Ноздри старика задрожали, как будто он уже чувствовал запах козла, разделанного и обжаренного на сковородке.
– Я помню вкус настоящих животных.
– Этого козла есть нельзя, – сказал я. – Он слишком старый. Одни жилы да кости.
Козел бросил на меня косой взгляд, но ничего не сказал, и, к счастью, после этого старик оставил нас в покое.
Мы нашли ряд свободных мест. Поезд сдвинулся с места, плавно, точно смазанная пуля в дуле пистолета. Я достал мармеладки со вкусом свежака, которые купил в торговом автомате на вокзале. Я никогда не был большим любителем конопли по сравнению со всеми, кого знал: Джаред парил каждое утро, и даже Аннали любила брать свежак с ароматом черники на обеденные перерывы, но так как я пробирался на вражескую территорию, чтобы доставить мозговые клетки спящему агенту Кранч, в надежде, что мы сможем предотвратить глобальный апокалипсис, спасти мир от зомби, контролируемых силой мысли, я подумал, что сейчас самое подходящее время, чтобы кайфануть.
Вскоре мы оказались прямо на территории агрофирмы, где печатались с помощью инструкций набора данных или прорастали из заготовленных стволовых клеток продукты питания от Кранч Юнайтед©. Удивительно, сколько здесь было фирм, каждая из которых размещалась на своем собственном участке асфальта, отделенная высокими заборами и станциями сбора и очистки воды. Я попытался представить, как могла выглядеть колония два столетия назад, когда она еще называлась «Арканзас», как тогда мог выглядеть континент для поселенцев, привлеченных на запад обещаниями золота в горах прежней Калифорнии (до того, как Калифорния раскололась и поток разработчиков, техников и захватчиков земель начал наступать на Вашингтон и Орегон, чтобы восполнить потерянную береговую линию).
Но не смог. Это было похоже на попытку представить себе живую корову, просто взглянув на котлету из гамбургера.
Спустя какое-то время я надел визор. Секретарша Бернхема, верная своему слову, возвратила его мне, и ремешок отчасти даже сохранил ее запах. Я почувствовал себя более умиротворенным, как только высветились все мои каналы: поток обновлений и чатов, тегов и лайков, видео и риффов; я медленно отключился от реального мира, слой за слоем обращая его в ничто. Но подключение к порталу постоянно обрубалось: Община, мое обычное прибежище в виртуальной реальности, схлопнулась в 2-D, и довольно скоро графика стала прерываться кодами ошибок.
Я свайпнул сообщение Джареду и Аннали, так как у меня не было времени попрощаться. Сотрудники Кадровой службы снабдили меня рюкзаком, набитым валютой, поддельным паспортом и несколькими сменами одежды, а затем отвели обратно к моей каморке-квартире, заполняя ее дымом электронных сигарет, пока я собирал те немногие вещи, которыми владел; все они были выданы компанией – мой Набор для бритья Кранч™, несколько пар трусов от «Skivs», Памятный значок Кранч™, который мама получила на свой двадцатый год работы в компании, и ленту для волос, которую Аннали однажды потеряла между подушек моего дивана. В последнюю секунду я взял «Путеводитель афериста по Территориям Экс-США», одну из тех книг, которые для меня отыскал Билли Лу, хотя из-за всех этих крючковатых букв на страницах я никогда не мог одолеть больше одного осмысленного предложения. Тем не менее я хотел запомнить Билли Лу прежним, а не таким, каким видел его там, на мостике, когда наркотик сочился сквозь его глазные яблоки.
Я встретился с Рамми лишь на мгновение, у входа в фирменный магазин, и когда рассказал ей свою историю для прикрытия (про несколько выходных на курорте компании в Идеальном лесу™), у меня возникло странное чувство, будто она знала, что я лгу.
Может, и так. Она очень усердно училась.
Когда мы приблизились к границе БХИ Тех, я увидел в небе темные силуэты, кружащие, подобно настоящим птицам, и вспомнил, как, когда был маленьким, стоял с мамой и наблюдал за беспилотниками, с жужжанием летя вниз по Пригорку и сбрасывая завернутые купоны с нашими бонусами. Но Федеральная Корпорация сократила их использование до минимума после скандала с хакерской атакой, и прошло много лет с тех пор, как я видел столько дронов сразу.
Граница оказалась всего лишь забором из сетки-рабицы, примечательной знаками «Частная собственность» и громилами из частной охраны, которые превратились в пятно, когда поезд ускорился. Мы преодолели ее в одно мгновение. Вот так я впервые оказался за пределами страны.
Но земля на западной стороне границы была очень похожа на землю на восточной стороне, за исключением все новых и новых следов разрушений, которые открывались взору, по мере того как мы продвигались дальше: превращенные в развалины города, пострадавшие от землетрясений, выбитые ураганами окна, разрушенные нефтяные заводы, крадущиеся вдалеке в попытке не выглядеть виноватыми. Лишь недавно заделанные после торнадо стены указывали на то, что у этой собственности еще были живые арендаторы, сотрудники фирмы Блайта, оказывающей финансовые услуги, или же просто отчаявшиеся работяги, которые арендовали захудалые лачуги у семейного фонда.
Даже город Лилиан, наша первая остановка в пути, очень походил на Кранч 407: трущобы, притулившиеся друг к другу, а за ними сеть уродливых очистных сооружений, водонапорных башен и центров переработки мусора. Пассажиры садились, пассажиры сходили. Груз был выгружен. Козел задрожал и побежал срать на улице, предварительно прожужжав нам уши о том, какое это свинство делать туалеты в помещениях.
Со своего места я следил, как он носился вокруг платформы, поглощал старые обертки от «Синглс™» и привлекал взгляды почти всех вокруг. Было странно думать, что то же самое животное, которое употребляло в пищу синтетический пластик и горсти битого стекла, было носителем одного из самых сложно устроенных мозгов на континенте (ну, по крайней мере, носителем его части).
Вскоре веселый автоматизированный голос стал напевать, что мы покинем станцию через три минуты. Козел по-прежнему сидел на корточках рядом с двухмерным рекламным щитом; изначальный текст на нем выцвел, теперь он был обклеен множеством знаков частной собственности.
Я встал, чтобы поторопить его. Бифф не сдвинулся с места, когда я обходил гору его коленей, но Роджер и вся его носовая поросль последовали за мной в проход.
– У меня приказ, – это все, что он сказал, когда я на него взглянул.
Я как раз проходил мимо туалета, когда услышал приглушенный крик из соседнего купе. Я обернулся, но не смог ни черта разглядеть за грязными дверями, которые разделяли купе. Секунду спустя по проходу пронеслись два охранника, едва не сбив меня с ног.
Бифф встал, взвалив на плечо свой автомат Калашникова. Роджер прикрыл меня собой. Резкий механический гудок, похожий на жужжание гигантского комара, вздыбил все волосы на моей шее. Двери открылись со свистом, и через них, маршируя, прошла группа транзитных служащих: сначала краснолицый инженер-человек, затем два робота защиттеха, сжимавшие между собой невысокого испуганного дроида старой модели.
И не просто дроида. Рамми. Мою  Рамми. Половину из моих двух с половиной друзей.
Я бы узнал внешний вид ее схем где угодно.
– Поезд отходит от Лилиана через две минуты, – произнес нежный женский голос, принадлежавший поезду.
– Рамми! – Я двинулся к ней, но тип с носовой порослью остановил меня.
– Траки, ты должен diles que me dijan ir . – Даже для того, кто был оснащен экранами, печатными платами и детекторами движения, она выглядела ужасно. На ее интерфейсе загорелось около ста системных ошибок одновременно. В панике она продолжала переключаться между языковыми предпочтениями. – Скажи им, je n’ai rien fait du mol .
– Да заткнись ты. – Инженер повернулся к ней. – Еще раз кашлянешь, и я сотру тебе память.
Я никогда в жизни не слышал, чтобы такими словами бросались так буднично, и вдруг пришел в ярость.
– Эй. Не разговаривай с ней так.
Он враждебно посмотрел на меня.
– Я буду говорить с этой железякой так, как захочу.
– Одна минута до отправления, – объявил нежный женский голос, принадлежавший поезду.
– У тебя что, какой-то глюк? – спросил его я. – Забыл выпить «Витамед™» этим утром?
У инженера было крапчатое лицо человека, пристрастившегося к самопальному алкоголю. – Мой глюк , – ответил он, – состоит в том, что это ведро с нулями и единицами еле тащится, с тех пор как мы покинули землю компании. Мой глюк заключается в том, что у этой железяки нет билета, нет бейджа и нет разрешения на то, чтобы находиться на этом поезде. – Инженер, очевидно, сходил с ума, видя, как ее лапали боты, чей совокупный IQ был не больше, чем у шнурков от ботинок. – Я бы сам тебя стер, если бы мог.
– Скажи это еще раз, ты, жирная куча дерьма, и я вытру пол твоим языком. – Никогда в жизни я не был так зол. Мой кулак налился яростью. Мне казалось, что я отправился в один из тех дней, когда в городе стояла красная дымка; словно мерцание горячей пыли осветило все мое тело. Я никогда никого не бил, кроме как в игре «Мир в огне: апокалипсис» и однажды в реале, когда Джаред настаивал, что хочет узнать, на что это похоже. Но потом я попытался успокоиться и ударить пониже, подальше от его челюсти, и все же я был готов выбить зубы этого парня через нос.
Но Роджер снова оттолкнул меня назад.
– Не лезь в это, – прорычал он, все еще стиснув зубы вокруг своей дурацкой трубки. – Это просто печатная плата.
И вместо инженера я ударил Роджера.
Я ударил его прямо по носу, над шелковистым кустом волос в носу, наконец-то выбив испаритель у него изо рта. Сразу же пошла кровь, много крови. Я ударил его снова, даже не собираясь этого делать, – словно гнев управлял моим кулаком, а не наоборот.
Он отшатнулся назад, врезавшись в инженера, и они вместе повалились в запутанное сплетение своих тел. Инженер выкрикивал ругательства из половины стран континента, остальные пассажиры распластались между сиденьями, а Бифф держался на ногах, хватаясь за пистолеты, как будто хотел застрелить меня, но знал, что не может.
В суматохе роботы защиттеха застыли там, где стояли, и как только они ослабили хватку, Рамми вырвалась на свободу. Ее линзы сверкали отчаянными вспышками фиолетового и синего.
Потом она побежала. Она пронеслась сквозь них, и на дикую секунду, когда Рамми приблизилась, я подумал, что она отшвырнет прочь и меня. Холодная рука сжала мое запястье, и я едва не свалился с ног, когда Рамми потащила меня к двери.
– Что ты делаешь? – Вот тогда я понял, почему некоторые люди так боятся андроидов: в ней было четыреста фунтов экзоскелета из гибкой стали и сплавов, и она совсем нахер взбесилась .
– Тридцать секунд, – весело объявил поезд.
Инженер снова встал на ноги.
– Взять их!
Я повернулся и смог разглядеть, как напряглись вены на его лице; казалось, что каждая из них злилась по отдельности.
– Я хочу, чтобы вы стерли память этой железяке! Я хочу видеть, как горит ее жесткий диск! Я хочу посмотреть, как у этой суки обнулятся все данные!
Бифф бросился через сиденья, пытаясь найти кратчайший путь ко мне. Роджер по-прежнему прижимал ладонь к лицу и кричал что-то, что звучало как «отличная форма для кексов» . Я пытался подать им знак, пытался извиниться, сказать: «Это не моя вина, и мы ведь все еще команда, верно, ребята?»  – но Рамми дернула меня так сильно, что я едва не потерял равновесие. Двери поезда еще были открыты, и я увидел платформу; по ней сновали первые вечерние тени, и стоящий там козел моргал, глядя на нас с такой растерянностью, на какую способны только козлы.
– До отправления поезда пять секунд, – пропищал автоматический проводник. – Пожалуйста, займите свои места и убедитесь, что ваш багаж помещен в грузовые вагоны или на верхние полки.
– Схватите эту чертову железку-недочеловека ! – было последнее, что я расслышал.
И тогда Рамми прыгнула.
Она едва не оторвала мне руку. Я был в воздухе и кувыркался вслед за ней, а как только наши тени достигли платформы и нырнули в укрытие, козел издал пронзительный крик ужаса. Мы ударились о бетон в тот же миг, как поезд издал последний звонок и свист.
Наконец Рамми отпустила меня. Я дважды перевернулся, содрав на себе лоскут кожи. Я сел как раз вовремя, чтобы увидеть Биффа, Роджера и инженера, толпящихся у закрытых дверей, покрывая стекло влажным налетом CO₂, прежде чем поезд бесшумно скользнул со станции и исчез из поля зрения.

9

Вы пожелаете держаться к западу от Лилиана, особенно когда ветры Санта-Аны принесут старые изотопные облака из Халлоран-Чьянга. Лилиан обрабатывает отходы из Временного убежища, подконтрольного Среднему Западу, который стал домом для двух миллионов нищебродов-неудачников, слишком глупых, чтобы попытаться податься куда-то еще. Даже в лучшие дни здесь воняет, как в туалете средней школы. Но когда дует Санта-Ана, такое ощущение, что ты опускаешь голову в фаянсовую чашу. 
(из «Путеводителя афериста по территориям Экс-США»)  

– Ты что, совсем слетела с катушек? – Едва встав на ноги, я повернулся к Рамми. Мой локоть кровоточил, а визор слетел с головы. – Ты заразилась вирусом? Кто-то закодировал ошибку в твоем программном обеспечении? Ты хоть представляешь, что ты наделала?
Рамми была ростом в три четверти и доходила мне только до груди, но это не помешало мне на нее наорать. Я был так зол, что врезал бы ей прямо по интерфейсу, вот только мои суставы уже болели, и, андроид она или нет, я бы никогда не ударил девушку.
– Ты злишься, – медленно сказала она. – Я поняла это по громкости твоего голоса и положению бровей.
– Господи, да что ты, блядь, выдумываешь! – Я пнул пустую банку из-под Натурального сока™ и чуть не потерял равновесие.
– Эй, – возмутился козел, – я же это ел.
– Мне жаль, Траки. Но ты мне солгал. – Рамми повернула голову на своей шее и как-то странно ею затрясла. – Ты сказал мне, что собираешься на один из курортов Корпорации. Но перед этим я случайно услышала, как два представителя Кадровой службы обсуждали, сколько времени потребуется, чтобы добраться до Сан-Франциско. Я пытаюсь получить временную визу в НЕУМЕХУ ровно две тысячи сорок два дня. Логичным решением для меня стало последовать за тобой.
– Довожу до твоего сведения, – сказал я. – Этот поезд был моим транспортом. Эти тупые качки были моим билетом. Теперь  ни в какой Сан-Франциско я не попаду.
– Я не хотела доставлять тебе неприятности, – сказала Рамми. Она захлопала глазами. – Настоящие друзья© с севера больше не принимают искусственных людей. Независимые территории не выдадут документы, пока я не удостоверю свою личность, но я смогу удостоверить личность только в том случае, если доберусь до Независимых территорий. И все же Кранч Юнайтед не станет выдавать никаких разрешений на поездки во вражеские страны.
– Ладно, ладно.
Но Рамми продолжала ныть.
– А потом ты стал кричать, и другой Хомо сапиенс тоже закричал, и ты стал бледного цвета, и твои потовые железы начали выделять… – Языковое программное обеспечение Рамми сбоило всякий раз, когда она была расстроена, как и у большинства старых моделей андроидов. Некоторые люди хвастались этим как доказательством того, что андроиды не были по-настоящему разумными, что они только обезьянничали. Другие люди считали, что проблема заключается только в школьном обучении, что подключение к интрасети – это не то же самое, что иметь родителей и хорошее голографическое образование. – Из всех проявлений чувств людьми страх кажется мне самым легким. У меня не было проблем со страхом ни в одном из практических тестов. Логично было предположить, что мы в опасности и лучше бы нам затеряться.
– Я не испугался, – сказал я ей. – Я был зол. Тебе нужно прилежнее учиться.
Но теперь мой гнев улетучился. Голова болела, мандраж проходил, и мне нужно было подумать. Я жаждал играть роль пастуха для мозговых клеток Рафиковой примерно так же сильно, как горел желанием пить рециркулированную мочу из Пыльного Котла, но у меня не было особого выбора. Когда некто вроде президента Бернхема указывал вам, что делать, вы это делали.
Таков был закон Вселенной. Богатые кексы придумывали правила. Крошки повиновались.
Козел выплюнул маленький кусочек металла.
– Сотрудники Кадровой службы будут ждать вас в БХИ Плаза, – сказал он. – Представь, какое наказание тебя ждет, если они тебя потеряют. Нам нужно просто разбить тут лагерь, чтобы переночевать. Мы можем успеть на завтрашний поезд.
Он была прав. Роджер взбесится, что я надавал ему по морде, но это не имело значения. Он был в штате компании, как и я. Он сделает то, что прикажет компания.
– Пойдем, – сказал я. – Мы должны найти место для ночлега. – Мой смартбраслет завибрировал, и я невольно отметил, что уже семь часов. Солнце садилось. Если бы в БХИ Тех были умные технологии, то большинство огней погасло бы вместе с ним.
Платформа быстро опустела, и в тишине раздавались наши шаги. Жильцы Блайта, должно быть, спешили домой на комендантский час. По крайней мере, станцию не патрулировала его армия (я еще не отрепетировал свою историю для прикрытия, у козла не было никаких бирок, а беглый осмотр серийного номера Рамми показал бы, что она была сбежавшей рабочей-мигранткой из Кранч 407).
Древние указатели обозначали путь к линиям пригородного сообщения, которых не было уже полвека. Небо, затянутое своей особой химической дымкой, приобрело новый цвет: смесь яркого пурпура, электрически обжигающего розового и зеленых штормовых туч. Это была теплая ночь, слава сатане. Два года назад, в мае, БХИ Тех покрылся льдом во время взрыва арктического холода, который парализовал центры переработки и очистные сооружения и наполнил весь Кранч 407 более чем в трехстах милях отсюда ароматом охлажденного дерьма. Джаред рассказывал мне: было так холодно, что моча застывала прежде, чем достигала земли, а это один из тех фактов, которыми Джаред всегда желал поделиться, хоть я и указывал ему на то, что ни один тупица не был настолько туп, чтобы мочиться на улице в такой мороз.
Мы укрылись в темноте подземного перехода, который проходил под железнодорожными путями, где наш шепот отражался от стен гулким эхом. Хотя подземные толчки, подарившие Оклахоме в середине столетия прозвище Ямоклахома, успокоились с тех пор, как Блайт закрыл последнюю скважину для гидроразрыва пласта, я все еще чувствовал, что земля дрожит, точно опасное урчание больного гриппом желудка.
Мы перекусили несвежей едой из торгового автомата с Готовыми обедами™ – козел съел свою «Вермишель Фикс™» в сыром виде, упакованную по коду продукта, а Рамми рассказала нам, как сбежала из Кранч 407, проскользнув под родстер и зацепившись за его шасси (это объясняло стон, который я услышал, когда ударил ногой по полу; уже хорошо, потому как последнее, что нам было нужно, это говорящие ковры).
– Ты ведь понимаешь, что тебе придется вернуться? – Я чувствовал себя ужасно, когда говорил это, но таков уж мир, в котором мы живем. Почти вся объективная реальность имела тошнотворный привкус. – Как только мы встретимся с телохранителями, тебя отправят обратно в ящике для транспортировки.
– Но ты же этого не допустишь, Траки. – Динамики Рамми начали потрескивать. – Ты должен мне помочь.
– Я ничего тебе не должен , – ответил я. И чего все решили, что я какой-то герой? Лишь потому, что спрятался от взрыва в Производственном отеле № 22, сохранив клетки своей кожи невредимыми?
– У тебя хватило ума попытаться сбежать.
– Я думаю, это было очень храбро с твоей стороны, – сказал Рамми козел с полным ртом старого алюминия.
– О, конечно, – сказал я, прежде чем Рамми начала заискивать перед ним. – Если так говорит ходячий мусоросборник.
Глаза козла светились желтым в полумраке.
– Я не ем мусор, – сказал он чопорно. – Люди переводят пищу почем зря. И чтобы ты знал, у меня есть имя.
– Конечно есть.
– Я Барнаби, – сказал он, хотя я и не спрашивал. – И я буду благодарен, если ты будешь называть меня по имени. – Когда я закатил глаза, он продолжил: – Ты хоть представляешь, каково мне было? Ты хоть представляешь, с какими трудностями я столкнулся? Что мне пришлось пережить? Очень трудно быть не то человеком, не то козлом, не будучи одновременно ни тем, ни другим.
– Поведай нам свою историю, Барнаби, – сказала Рамми. Я бросил на нее быстрый взгляд, но, похоже, она еще не дошла до урока из той  главы. А может, и дошла и поэтому проигнорировала меня. – Пожалуйста.
Козел тяжело вздохнул, словно это был вопрос, который он слышал каждый день. Он задергался, пытаясь устроиться поудобнее.
– Ну, если ты настаиваешь, – сказал он. – Полагаю, тогда имеет смысл начать с моего рождения, которое мне не повезло запомнить.

ИНТЕРМЕДИЯ:
КОЗЕЛ ГОВОРИТ

Мое первое воспоминание (мое первое подлинное воспоминание) – прерывистый крик пульсометра и вкус хирургической перчатки, которую кто-то случайно оставил в моей клетке. Свои первые минуты бодрствования, осознания я провел в агонии страха, медленно поглощая пальцы, начиная с большого (по сей день я нахожу вкус латекса в равной мере успокаивающим и резко болезненным). 
Когда была проведена операция, я был еще ребенком, и хотя я не имел понятия ни о днях рождения, ни даже о ходе времени до того момента, когда человеческая нервная ткань была интегрирована в мою собственную, позднее я выяснил, что мне было примерно десять месяцев от роду, когда меня привезли в операционную. 
Понимаете, до этого момента времени просто не существовало. Я прожил вечность, и я прожил всего один день. Даже сейчас, когда вспоминаю тот бессловесный бульон, у меня возникает мысль о том мгновении, бесконечно погруженном в самое себя, содержащем все, что я когда-либо испытывал до него: запах свежескошенной травы, удовольствие от дремы на залитом солнцем клочке земли, нервное жужжание мух, стальной трейлер, который, громыхая, вез нас в неволю, – как будто все это случилось в одно мгновение. 
В этом разница между сознанием и его отсутствием. Ты начинаешь умирать только тогда, когда начинаешь понимать. 
Разумеется, даже первые месяцы после операции я жил в тумане растерянности и горя. Чем больше я понимал, тем более одиноким становился. Что это было за чудовищное место, полное ужасных металлических созданий, которые гудели, свистели и стучали всю ночь? Что это было за стадо в белых перчатках, в белых плащах, с их постоянным, назойливым бормотанием, с их произвольными дарами, с чередованием жестокости и магии? 
Постепенно я разделил липкие нити причины и следствия, минут и часов, ночи и дня, утра и полудня. Постепенно мой ужас утих и сменился любопытством, настоятельным желанием – если не лингвистической способностью – узнать, что и кто, где и почему. Металлические создания, которые в течение месяца мучили меня своим жестким мехом и механическими зубами, постепенно подталкивали меня к ясному осознанию сути машин. Стадо двуногих зверей в белых плащах стало людьми. Начав придавать значение чувствам и предпочтениям каждого из них, я смог выделить из группы отдельных индивидуумов. Особенно мне запомнилась женщина по имени Ванда. Она подкармливала меня печеньем, а от ее рук всегда пахло лаком для ногтей, Лимонным пледж и табаком. 
По иронии судьбы первым словом, которое я узнал и научился говорить, было «печенье»; я говорю «по иронии», потому что на самом деле страдаю от непереносимости глютена. К слову сказать, именно выявление источника моего желудочно-кишечного расстройства послужило поводом для первого языкового опыта. Рот и желудок находятся в гораздо более тесной связи, чем некоторые могут представить. Я неоднократно был вынужден прибегать к оскорблениям из-за подобного рода бешенства желудка, ведь люди, страдающие от газов, избавляются от них либо посредством кишок, либо прибегнув к помощи языка. 
Это, пожалуй, единственная полезная вещь, которой меня научил отец. Он сделался калекой, когда я был еще очень юн, и так отвратителен ему был вид собственного тела, что он принимался жевать свои ноги, однако преуспел лишь в той мере, чтобы разорвать несколько нервных связей и превратить себя в инвалида. Вскоре после этого он до такой степени пристрастился к обезболивающим таблеткам, которые они подмешивали в его сухой корм, что мог выпрашивать дозу всю ночь напролет у любого, кто стал бы его слушать, или же имитировал новые травмы, чтобы получить средства для интенсивного устранения боли. Когда он покончил с собой, это во многих отношениях было милостью, вот почему я особо не сожалею об этом. 
Полагаю, в каком-то смысле мое существование на базе было не таким уж плохим. Мы регулярно занимались в учебных центрах рядом с призывниками и солдатами-андроидами. Сельскохозяйственный отдел включал в себя акры облученных цитрусовых рощ, где группы помощников Коуэлла прогуливались по урановым садам, обсуждая влияние бактериальной инфекции на нейродегенеративные расстройства, а снайперы в оштукатуренных орудийных башнях постреливали по дронам-шпионам. У нас не было недостатка в еде, и мне составляли компанию другие экспериментальные особи на разных стадиях восстановления, включая очень умную крысу. Ее размеры, однако, означали, что она постигла причинные отношения в объеме, достаточном лишь для того, чтобы чувствовать общую неудовлетворенность, которая, по большей части, находила выход в скульптурах, выполняемых крысой в стиле модерн из разнообразных подручных материалов. 
Некоторые из моих двоюродных братьев и сестер также были выбраны для пересадки мозга. Многие из них получили человеческую нервную ткань в количестве, относительно небольшом, чтобы что-то изменить. Некоторые из них умерли во время операции, но одна коза, та, которую я звал Нэн, стала для меня источником утешения. Примерно двадцать процентов ее мозговой массы было от Хомо сапиенса, и хотя она была милой, она была также трудолюбивой и крайне медлительной. У нее было ребяческое и, на мой взгляд, непостижимое увлечение устройством шнурков для ботинок. Она часто пугалась и нервничала; ее тревожила буква «В», и она не смогла выучить цифры после семи, то есть не могла даже ответить на вопрос «Который час?». 
И в этом, в конечном счете, и состояла проблема тех долгих и одиноких лет: мне было скучно. Клетка – это клетка, и неважно, растет ли там хурма или нет. Все же, несмотря на относительно справедливое обращение со мной, я был заключенным, не больше и не меньше. Я жаждал увидеть мир за пределами ограды по периметру, исследовать далекий мерцающий центр Сан-Франциско, узнать на собственном опыте смысл слов, которые изучал, поглощая «океан», «свалка», «киноа», «электрическое одеяло», но охрана была повсюду. 
Благодаря линии разлома Сан-Андреас у меня появился шанс. Ужасная ирония заключается в том, что дрожь земли, забравшая миллионы человеческих жизней, дала мне свободу; но мир, я полагаю, это игра с нулевой суммой. Если один человек – или животное – что-то получил, значит, кто-то другой этого лишился. 
Когда наступил Первый большой трындец  (который, конечно, как мы узнали после Настоящего большого трындеца , а затем во время Буквально самого большого трындеца в истории  на самом деле был довольно скромным), база «Лагуна Хонда» разломилась надвое. Я имею в виду буквально: цунами унесло Нэн прочь в пену поганого океана всего в четырех футах от того места, где я стоял. Я пережил первые ударные волны (бушующий шторм длился почти восемнадцать часов) благодаря сочетанию удачи и изобретательности, укрывшись однажды под грудой собранных роботизированных конечностей, которые защитили меня от обломков, выброшенных на берег волнами. 
Когда небо наконец прояснилось, я обнаружил, что большая часть бетонно-стального периметра размыта, цитрусовые рощи плодоносят под водой и почти треть персонала базы, которая погибла от волн или была раздавлена падающими обломками, вынесена на мелководье и стала набухать от трупных газов. Это оказалось особенно полезным, поскольку я смог соорудить импровизированный плот из распухших человеческих тел, чтобы переправиться через зону затопления. Да, это правда. Я сбежал на плавучем устройстве, собранном из трупов. Но не забывайте – люди тоже использовали меня и использовали ужасающим образом. 
Внешний мир был не таким прекрасным (и в этом я охотно признаюсь), каким я себе его представлял. В течение нескольких дней гремели подземные толчки, и сторонники независимости вступали в яростные стычки с унионистами на улицах, грязных от дождевой воды и канализационных нечистот. Непрерывно полыхали пожары. Красное солнце всходило за завесой из пепла и дыма. Полицейские вступали в стычки с участниками беспорядков или же сами становились участниками беспорядков, а когда к веселью присоединилась Национальная гвардия, было уже слишком поздно, чтобы пытаться ими руководить, – к тому времени президент Бернхем уже покинул Белый дом. Мародеры растащили из магазинов все сколько-нибудь ценное, а продукты, и без того дорогие, найти стало просто невозможно. 
Я сразу понял, в какой опасности оказался, после того как группа отчаянных сухоребрых детей преследовала меня почти две мили, намереваясь забить до смерти камнями. К счастью, они были слишком слабы, чтобы прицелиться, и мне удалось их обогнать, чтобы очутиться недалеко от прогнившего остова здания библиотеки, ветшающего на разрушенной главной улице Менло-Парка. Кому придет в голову искать что-нибудь ценное в библиотеке? Это было идеальное место, чтобы спрятаться. Сюда, вероятно, не заходили лет двадцать. 
В целом, место было не самым плохим, чтобы провести там большую часть десятилетия. О да. Я пережил всю эпоху Первого независимого правительства Калифорнии, а затем катастрофические Гильдейские годы, и неожиданный путч у Настоящих друзей©, и слияние, которое объединило Вашингтон и Орегон, скрываясь между тяжелыми дубовыми полками давно заброшенной библиотеки. Для меня распад США – это Эмили Дикинсон и неясный вкус пластиковых переплетов. «За шоком боли некий Транс находит …» Я всегда думал, что она, наверное, пыталась переваривать металлолом. 
Но то было одиночество. Ах, какое то было одиночество. У меня была такая уйма времени, что я мог прочесть собрание сочинений Шекспира вслух разными голосами, притворяясь, что стою в театре. Это истинное наследие мозга, которым Альберт Коуэлл и его команда обученных фанатиков меня «наградили»: одиночество, преследовавшее меня, словно тень, со временем становилось лишь продолжительнее, мрачнее и глубже. 

10

Первой вещью, которую я продал в своей жизни, была пачка Куриных ножек встряхни и кусни™ с добавлением «Ибупрофена», которую я украл из универсама где-то к северу от Рочестера. Через полдня я столкнулся с какими-то захолустниками, живущими вокруг старых химических полей и страдающими от сильных головных болей. Продал ее в три раза дороже, чем она стоила в боеприпасах; взял и продал по завышенной цене первым же пройдам, что попытались на меня наехать. С тех пор я и вступил на этот путь. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Мы легли спать. В тишине я представлял себе, что слышу призраков старых нефтяников и их большие машины, которые все еще бурят, скребут и выкачивают из земли ее недра. Я слишком часто побеждал в игре «Мир в огне», топя солдат в карстовых провалах, подобных тем, что погребли тысячи людей в Оклахоме, где земля стала рыхлой, как фингал. А потому у меня больше не было никакого желания думать об этом.
История Барнаби продолжала будить во мне дурные чувства: у него и так была паршивая жизнь, а тут еще я обрекаю его мозг на филейную разделку.
Во сне мне явился Билли Лу, израненный в кровь и покрытый швами, его глаза были криво посажены, а на груди и плечах чернели обгоревшие участки кожи. «Проблема в том,  – сказал он, – что они не станут будить спящую собаку».  Я уже понял, что он имел в виду, когда земля задрожала и старые скелеты животных принялись когтями выкапывать себя из могил.
Я проснулся от сигнала тревоги. Из трещин в потолке поднималась цементная пыль. Сначала я подумал, что проспал землетрясение. Но земля почти не дрожала, а пустые банки в подземном переходе привычно дребезжали.
Козел вскочил на ноги, в панике выпучив глаза.
– Что такое? Что случилось? – Он начал терять равновесие, ходил кругами, шатаясь, с окоченевшими ногами. – Что?
Слова с бульканьем застряли у него в горле. Все его тело будто прихватило, глаза закатились назад.
Потом он упал. На полсекунды мне показалось, что козел отбросил копыта и мне придется волочить труп до самого Тихого океана.
– Любопытно, – мягко сказала Рамми. – Я никогда не встречала козлов, падающих в обморок.
– Кого? 
– Козлов в обмороке, – повторила Рамми. – Также известных как миотонические козлы: из-за состояния, называемого myotonia congenita , наиболее очевидным проявлением которого являются внезапные, резкие приступы…
Козел очухался и снова встал на копыта.
– Я в порядке! – задыхаясь, заявил он. – В порядке!
– Нам нужно выдвигаться, – сказал я. Подземный переход превратил пронзительный сигнал тревоги в отвратительный вопль, похожий на вой сотен тысяч даймоманов.
– Забавно, – сказала Рамми. – Частота сигнала тревоги почти идентична той, которую использует Кранч 407, чтобы предупредить город о проникновении нарушителей.
– Она идентична. – Я взвалил на плечи рюкзак. – И знаешь, что? Сейчас нарушители – это мы!
Мы выбрались на поверхность и обнаружили город Лилиан, невидимый за периметром огромных прожекторов, вглядывающихся в нашу сторону, подобно выпученным глазам. Луна висела высоко, сияя сквозь дымку зеленых облаков. Должно быть, было немного за полночь; мой пульс бился так быстро, что было трудно различить ритм моего смартбраслета.
Мы побежали. Козел наступал мне на пятки, продолжая бормотать: «Все хорошо, все хорошо, мы не умрем» . Рамми вырывалась вперед, время от времени возвращаясь назад, подать знак – «чисто». Все это было похоже на «Мир в огне: апокалипсис», разве что было совсем не весело. Я все ждал, что нас вытащат из темноты люди Теннера Блайта, что раздастся резкий треск артиллерийского огня или же внезапная пуля пробьет мне ребра, вот только на этот раз поблизости не было менеджеров по здравоохранению, чтобы ее извлечь.
Как только мы добрались до конца платформы, тревога затихла. Металлические ворота открывали доступ к лестницам, которые вели вниз, к старому железнодорожному депо. Издалека ветшающие дома, старые предприятия и сгоревшие коробки заброшенных торговых центров походили на кожу старой цивилизации, прилипшую к воротнику нового города.
Козел миновал ворота, и я поспешил за ним. У Рамми было больше всего проблем. Она была стара, и прорезиненные суставы клинило. Но она все-таки справилась, мы вместе спустились по лестнице, и в наступившей тишине слышались звуки наших шагов.
Железнодорожное депо было забито старым хламом. Нам приходилось быть осторожными, чтобы не наступить на какой-нибудь шприц, и потому мы продвигались вперед медленно. Наконец, мы добрались до полосы тротуара, которая поворачивала на запад, и пошли уже по ней.
Тишина ничуть меня не успокаивала. Чем дальше мы удалялись от Лилиан, тем больше становилось не по себе. Если сигнализация сработала на нас, нас бы уже обнаружили. Но почему тогда не было преследования? Понять этого я не мог.
Разве что сирена сработала не  из-за нас.
А это означало, что появится кто-то еще.

* * *

Время от времени в Кранч 407 штормовые ветры с запада сдували красную дымку, и дюжина ядовитых вихревых потоков загазованного воздуха сталкивалась определенным образом. Тогда мы могли увидеть, как сияют звезды над Пригорком. В такие ночи мы все устремлялись на крыши, рассаживаясь там так плотно, что достаточно было одному из нас пернуть, чтобы столкнуть другого вниз.
Моя мама не отличила бы созвездие от кенгуру, но это не мешало ей выдумывать что-то свое. Она изобрела имена для целой тучи звезд: «Лопата с дерьмом», «Тампон», «Ракета», «Купальня для шлюх», «Какашка и болт». Каким-то образом ее имена стали общеизвестны. Даже крошки, которые никогда ее не встречали, в ясные ночи выкрикивали, что с крыши 22-С видны «Какашка и болт».
Но здесь, в БХИ Тех, звезды были видны отчетливей, чем я когда-либо видел. Даже не задумываясь, я определил «Купальню для «шлюх», «Тампон» и все остальные созвездия, которым дала названия мама. Было странно осознавать, что те же самые звезды сияли там и до того, как на линии разлома произошли землетрясения и цунами смыло большую часть старой Калифорнии с побережья. До того, как Старый Нью-Йорк позеленел от мха и водорослей и поднимающиеся морские воды затопили Статую Свободы до самых ее сисек, а Нью-Йоркская Фондовая биржа превратилась в благодатную среду для обитания трехглазой рыбы и устриц, любивших полакомиться трупами. До того, как река Эксон-Миссисипи разом уничтожила сорок тысяч домов, когда прорвала дамбы. До того, как Техас открыл двери своего лагеря для заключенных и четыреста тысяч беженцев с побережья хлынули на север, чтобы испоганить свою жизнь в гниющем Временном лагере, некогда известном как Кентукки. До того, как взбунтовались дроиды, а Настоящие друзья© с севера закрыли свои границы для неграждан .
Подумать только, сколько всего изменилось для нас и как ничтожно мало – для неба.
Вскоре мы оставили Лилиан позади, и наступила тишина, если не считать нежного шипения шагов Рамми и ритмичного цоканья козлиных копыт по мостовой. Я не видел никаких следов пребывания бездомных, угонщиков и пройд, и никого из сотрудников знаменитой личной охраны Блайта, никаких патрулей из наемников или пятиэтажных пулеметных вышек.
Здесь не было ничего, кроме полей бизоновой травы, обширных грязных карстовых провалов; время от времени встречались дома, которые выглядели так, будто их унесло сюда торнадо (и, вероятно, так оно и было). Воздух вибрировал от пения насекомых. Комары размером с ноготь большого пальца продолжали жужжать с надеждой. Деревья хлопали нам своими зелеными ресницами. Это была такая зелень, какой я никогда раньше не видел, натуральная зелень, не окрашенная распылителем и не напечатанная из 3D-пластилина в яслях.
«То был не столько цвет, сколько осязание , – так однажды сказала мама, и в темноте мне послышалось тихое шипение ее электронной сигареты. – Словно держишь в руках что-то живое. Как тогда, когда я была беременна тобой и, прикладывая ладонь к животу, могла чувствовать, как бьется твое сердце». 
Рамми обошла вокруг развалин старого дома, утопленного по самую крышу в корке старой грязи. Здесь карстовые провалы поглотили целые здания, машины, даже бензоколонку, не тронув лишь пару покрышек и резиновых насосов.
– Мы идем уже два часа, – сказала она. – Тебе не кажется, что нам стоит вернуться?
– А дальше что? – Вполне возможно, что Служба безопасности отключила сигнализацию, чтобы только усыпить нашу бдительность ложным чувством спокойствия. Сотрудники Кадровой службы в Кранч Юнайтед постоянно ловили нарушителей-захолустников. – Лилиан будет полон вооруженной охраны. Нам серьезно повезло, что нас еще никто не подстрелил.
– Но до БХИ Плаза сто шесть миль пути. Ты же не думаешь, что мы пойдем пешком…
– Сто шесть миль?  – недовольно заблеял Барнаби. – У меня артрит в коленях. Тендинит копыт. У меня костные шпоры!
Его я проигнорировал.
– Я думаю о том, как остаться в живых, – сказал я Рамми.
– Но у нас больше шансов умереть в этом захолустье. Статистические данные это подтверждают…
– Шшшш… – Прежде чем Рамми успела излить на меня еще больше своей логики, я подал знак рукой, чтобы заставить ее замолчать. Рамми была в полудюйме от того, чтобы в меня врезаться, но датчики движения остановили ее на полпути.
– Что? – прошептал Барнаби. – Что такое?
– Голоса, – прошептал я в ответ. Я почуял что-то на ветру и вздрогнул. Это было похоже на воспоминание, но более материальное, съедобное… Там что-то горело…
Нет. Не горело. Лучше.
– Что такое? – спросила Рамми тихим голосом. Она казалась напуганной.
– Я не знаю. – Я жестом пригласил Рамми и Барнаби проследовать за мной к деревьям. В том мире, где все незнакомое, как правило, было благозвучным синонимом слова «смерть», стоило выяснить это наверняка. Но меня так тянуло к этому запаху, словно он вцепился мне в грудь.
В суглинках гниющих деревьев грибы устремили к небу свои шляпки размером с автомобильные колпаки. Пушистые жуки взбирались по опрокинутым дорожным указателям. Заплесневелый знак указывал путь к заправке, которой там не было уже лет шестьдесят.
Сквозь деревья я видел зарево бродяжьего костра. Когда ветер донес звуки смеха, я опустился на корточки.
– Оставайся здесь, – сказал я Барнаби. Я не мог рисковать, подвергая его опасности, учитывая тот груз нейронов, который он нес в себе. Этому он был рад повиноваться.
Теперь я двигался очень осторожно, стараясь не производить шума, избегая разбитого стекла, все еще скрывающегося среди листвы. У крутого склона разворачивалась сцена, позаимствованная прямо из доисторической эпохи: семь или восемь человек вокруг костра, бесформенные за завесой дыма.
Я с трудом мог в это поверить, но они готовили еду! 
Готовили.
На настоящем огне.
Словно нас глючило и мы попали в прошлое.
Я услышал позади себя шаги и решил, что Рамми последовала за мной.
– Смотри, – прошептал я. – Похоже, они используют огонь, чтобы…
Прежде чем я успел закончить, кто-то схватил меня сзади. И я почувствовал, как холодное стальное острие ножа коснулось моего горла, а горячее дыхание обдало щеку.
– Не двигайся, Салли, – от мужчины, что сжимал меня, несло огненным виски и залежалым свежаком, – или я проткну тебя, как воздушный шарик.

11

Сборщики тел подобны личинкам: их рой означает одно – где-то поблизости ошивается смерть, и в половине случаев это означает, что смерть оказалась поблизости из-за вас. Но полезны они не только потому, что заставят вас держаться подальше от городков, зараженных гриппом (я раздобыл кое-что из моих лучших вещей у трупов, которых и в глаза-то не видел). В половине случаев парни с трупами так спешат поймать ближайший фургон со льдом, что отпускают большую часть за бесценок. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Помню, когда я был ребенком, благодаря беженцам с границы Синопек-ТеМаРекс аффилиэйтед вирус С-1 пробрался на Пригорок; в течение нескольких недель мы дышали воздухом через антигазы или задерживали дыхание, когда проезжали мимо здания, отмеченного большим черным знаком «X». Я помню, как приезжали переписчики, корпоративные типы в черных костюмах и в длинных катафалках, как они загружали тела квартал за кварталом и отвозили их к мусоросжигательной установке.
И я помню, как мне было страшно, когда завывание на лестнице дало понять, что грипп добрался и до нашей маленькой многоэтажки. Утром мы с мамой стояли у окна и смотрели, как старую миссис Донахью загружают в кузов машины внизу. Кто-то упаковал ее в пластик, но тощие лодыжки все еще торчали, как и грязные тапочки, в которых она повсюду ходила. Один из них упал, когда переписчики пытались втиснуть ее рядом со «стопкой» трупов.
Мама заметила, что я чуть не разревелся, и обняла меня за плечи: «Мы все умрем, Траки,  – сказала она. – И дело не в том, что мы умираем. А в том, сколько еще мы сможем прожить». 
Должен признать, поскольку мой пульс бился в полусантиметре от кончика не слишком чистого ножа, я не был уверен, что смогу объяснить разницу.
– Бримстоун, адлилуйя , вечеринка только начинается. – Женщина, очень похожая на огромную линяющую гусеницу, выскочила из темноты, крепко держа Рамми. – У нас тут железный дровосек. Или это железная женщина?
– Самая стремная секс-кукла, которую я видел в своей жизни, если, конечно, это кукла. Я бы не стал ее трахать, даже будь у меня член Трэшера.
– Проверьте ее. Узнайте, как быстро она умеет опускаться на колени. Тогда и выясним, прошла ли она обучение. – Человек, который меня схватил, столкнул меня вниз с холма. – Ладно, начинай топать ногами, Салли.
Мы вышли из-за деревьев и наполовину спустились по крутой насыпи. Подле костра расположилась одна из самых уродливых дорожных банд, что я видел. Без сомнения, они были демонами Армии Дьявола: двое мужчин имели клеймо дьявола, 6-6-6 значилось прямо на их рожах.
Я молился, чтобы Барнаби убежал в безопасное место. Может быть, он даже побежит за помощью.
Но нет. Он был слишком труслив. Кроме того, просить помощи было не у кого.
Демоны Армии Дьявола заставили нас с Рамми опуститься в грязь рядом с другим пленником, большего человека я в жизни не видел. Его плечи были в два раза шире, чем у нормального мужчины, а бицепс – как оба моих бедра, вместе взятые. Он поднял на меня глаза, но лучше бы он этого не делал. Они были пусты, словно из них вырезали в фотошопе весь свет. Толстый уродливый шрам, розовый, как червь, протянулся между бровями до самой макушки.
Соломенный человек. Неудивительно, что он выглядел таким беспомощным. Из него буквально выбили желание сопротивляться.
– Вы только поглядите, от гостей сегодня прям отбоя нет, – негромко прозвучал голос, голос, что походил на первый тихий стук пыли, брошенной в окна ураганом в двадцати милях поодаль.
– Что мы говорим, когда Дьявол помогает нам?
– Отдай дьяволу то, что ему причитается. – Армия дьявола произнесла это хором, словно кучка татуированных, самоуверенных, мерзких школьников.
– Отдай Дьяволу то, что ему причитается, – озвучил он и шагнул в огонь.
Его лицо было покрыто шрамами и ожогами. На месте, где должен был находиться правый глаз, не было ничего, лишь пустая ямка, гладкая глазная впадина. Его левая щека, обожженная до омертвения, была грубо заделана жестью и листовым металлом.
На нем была замусоленная одежда из кожи и пояс, настолько увешанный оружием, что, по сравнению с этим, арсенал Биффа казался скудным. Я насчитал полдюжины ножей, по крайней мере, два пистолета, кастет и дубинку, томагавк, даже чертов шамшир. Я уже подумывал о том, чтобы попытаться сбежать, но знал, что едва успею подняться на ноги, как он повесит мою голову рядом с пряжкой своего ремня.
– Добро пожаловать в Ад, солдаты. – Он не сводил с меня глаз. – Меня зовут Зеб, и я возглавляю эту банду. – Улыбка подчеркивала шрамы на его лице. – Посмотрим, что тут у нас. Неплохой улов для жалкого клочка старого Оки посреди ночи. Это целых два новых тела на продажу плюс кодовая ошибка.
Моя душа ушла в пятки. Я не думал, что может быть что-то хуже, чем Армия Дьявола, а оказалось, они были еще и сборщиками тел. Чем больше гнилобрюхов они отправляли на кладбищенские заводы, тем больше зелени срубали. Не в первый раз я задавался вопросом, как люди на Острове Флорида могут спокойно жить, зная, что все их освещение работает от постоянного потока мертвых тел.
– Тот, что крупный, сойдет и за двух, – сказал другой демон. Он был наполовину биоником из северных армий Федеральной Корпорации – видимо, дезертиром.
– Держу пари, на пердеже из его ягодиц можно проехать на грузовике добрую четверть мили. Когда ему разрежут брюхо, то добудут из его вонищи топлива, как из троих обычных мертвяков. – И он швырнул комок старых жвачек прямо в лысую голову мужчины. Кулак ударился о его макушку и сполз к левому уху, прежде чем упасть. Тем не менее здоровяк не отреагировал.
– Что ж. Ну ладно. Пора поиграть в пинбол, да? – Зеб был похож на человека перед большой тарелкой Мясных отбивных Кранч™. Жаль, что мы и были этими отбивными. Он снял длинный узкий нож с пояса. – Кто хочет быть первым? Дикарь или ребенок?
– Подожди, – сказал я. У меня пересохло во рту. Заговорить было так же нелегко, как попробовать выплюнуть изо рта носок. – Подожди секунду. Убить меня было бы крайне плохой идеей.
– Я так не думаю, – ответил он.
– Я говорю правду, – сказал я. – Послушайте, я из Федеральной Корпорации. Мой отец – большая шишка там, у нас. Он отвалит кучу бабла, чтобы я вернулся целым и невредимым.
– Хорошая попытка, крошка , – сказал Зеб. – Ты думаешь, я не смогу распознать ничтожество, когда его встречу? – Когда он наклонился поближе, его ноздри раздувались, вздымаясь туда и обратно, размахивали густыми волосами. – У отчаяния есть запах, Сьюзи Q. Ты воняешь.
– А еще он пахнет как девственник, – сказала женщина, похожая на личинку-переростка, и все остальные засмеялись. Это тревожило меня даже больше, чем мысль о том, что метан из моего кишечника будет запитывать чей-то фен.
– Хорошо, ладно, – сказал я. – Ты прав. Я крошка. Я никто. Но я занимаюсь государственными делами президента Бернхема.
От этого Дьяволы засмеялись еще громче. Это была сверхсекретная информация, и я выдавил ее из себя, как нервную отрыжку. Но и президенту Бернхему стоило хорошенько подумать, прежде чем давать мне эту работу.
– Президент кто ? – переспросил Зеб. – Не знаю никого с таким именем. – Он устроил настоящее представление, обратившись к остальной части своей банды: – Вы когда-нибудь слыхали про президента Бернхема?
Татуированные подхалимы все как один начали драть глотки: «Нет, нет… Мы никогда о таком не слышали… Похоже на настоящую отмазку… Похоже, парнишка пытается тебя одурачить…» 
Только тогда я по-настоящему понял, как далеко нахожусь от дома. Здесь, во вседозволенности континентального захолустья, президент Бернхем не имел никакого значения, и законы Кранч, Юнайтед значили не больше, чем дресс-код значил для бездомной кошки.
Зеб повернулся ко мне. Свет костра поймал его единственный здоровый глаз и зажег в нем золотое пламя.
– Теперь ты в опасной зоне, крошка. Здесь не действуют законы, и здесь нет твоих драгоценных сотрудников Кадровой службы, чтобы их поддерживать.
Мне захотелось сказать ему, что он один стоит целого департамента Кадровой службы. Я бы даже помог ему доставить обложенные льдом тела во Флориду. Но, конечно же, я этого не сказал.
– Ты совершаешь ошибку, – завизжал я, когда он, казалось, бросился ко мне, хотя в действительности он не сдвинулся с места, и я понял это, и он тоже все понял. Зеб схватил меня за волосы и дернул так сильно, что у меня заслезились глаза.
– Побереги воздух, малыш. – Он провел кончиком ножа по моей гортани, поглаживая ее. – Теперь, – продолжил он более мягким голосом, – мы должны найти подходящее место. Очень важно не опоздать. Не хочу, чтобы в повозке было слишком много крови… видит Дьявол, ей больше не потребуется покраска.
– Обожди, – другой мужчина заговорил, едва кончик ножа порезал мне кожу, и Зеб заколебался. Теплая струйка крови стекала по моей шее и заливала воротник рубашки.
– Какие-то проблемы, Трэшер? – спросил Зеб.
Трэшер действительно был похож на демона в свете костра, особенно из-за всех своих опухолей. Держу пари, он был родом из ядерных полей Халлоран-Чьянга.
– Какой смысл убивать их сейчас? У нас есть еще день-полтора пешего перехода, прежде чем мы доберемся до места аварии. Нет смысла тащить мертвый груз, когда у них есть ноги.
– Трэшер прав, – рискнул высказаться еще один демон. У него была неуклюжая козлиная бородка, металлическая шрапнель унизывала его уши и губы, и он имел грубый, потрепанный вид даймомана.
– Но что, если они убегут? – протестовал третий (судя по виду, это был зе), с выбритыми бровями и двумя наплечными кобурами.
– Они не станут убегать. – Личинка склонила голову к Рамми. – У него не хватит духа для этого. У этого вот, – она толкнула гиганта ногой, – не хватает половины мозга. – Она повернулась ко мне. – А вот у этого  не хватает обоих яиц.
– Ну что ж. Ладно. Очень смешно, – обиделся я, и они засмеялись еще сильней. Для смертоносного культа торговцев трупами они прекрасно проводили время.
Личинка подалась вперед. Ее дыхание пахло, как четырехдневные Батончики салат c тунцом™, оставленные выпекаться на жаре.
– Все в порядке, милый. Я просто дурачусь. Я уверена, что твои яйца как новенькие. – Она потянулась к моей промежности, и я ударил ее по руке. – Эй, в чем дело? Тебе нравятся мальчики, да? Все в порядке. У Дьявола всякому найдется место. У нас есть сисястые свингеры c членами и те, кто заводится от чего угодно, например, от Орео. Только не называй их «она», иначе они откусят тебе член.
Я проигнорировал это замечание и заговорил с демоном по имени Трэшер.
– Вы сказали, что произошла авария. Что за авария?
Зеб плюнул в дюйме от носка моего ботинка. К моему удивлению, он ответил.
– Поезд сошел с рельсов в часе езды к западу от БХИ Тех. Кто-то испохабил там все поле. Половина тех проклятых, что оказались в вагоне, погибла в огне. – Зеб говорил так, будто завидовал их смерти. – Сорок – шестьдесят тел в вагоне, все готовы к сбору. То есть те из них, что не сгорели дотла.
– Вы хотите сказать, что это не был несчастный случай? – Я снова подумал о сигнале тревоги в Лилиане и о том обстоятельстве, что за нами никто не следил. Это не могло быть совпадением.
По словам президента Бернхема, Рафикова не чует даже намека на то, чем мы занимаемся. Но что, если это не так?
Зеб прищурился, как будто увидел меня в первый раз.
– Я не знаю ни одной такой аварии, после которой некто садился бы в поезд и всаживал пулю в мозг каждому выжившему.
Бифф и Роджер мертвы. Волосы в носу Роджера обращены в пепел. Этот рыжеволосый инженер мертв. Я не мог сказать, что от этого мир станет хуже, это точно, но они явно не заслуживали смерти, по крайней мере, не больше, чем кто-либо другой, не больше, чем эти татуированные уродцы-сатанисты, наживающиеся на трупах.
– Вы не знаете, кто это мог сделать? – спросил я.
Но Зеб явно стал терять терпение из-за этой болтовни.
– Ты задаешь слишком много вопросов, – сказал он. – Сказать по правде, я предпочел бы тащить твое мертвое тело в повозке, нежели слушать, как твой живой маленький рот продолжает болтать. Пожалуй, я просто возьму и перережу напополам твои голосовые связки.
Он снова схватил меня за волосы и приставил лезвие к моему горлу. Мокрая кровь потекла по моим ключицам. Мой мочевой пузырь издал влажное хныканье.
– Извини , – я ни к кому конкретно не обращался. Я закрыл глаза и попытался восстановить в памяти свою маму. Но увидел только Билли Лу. Он стоял там, его зубы покрывала кровавая корка, а из глаз вытекала темная жидкость, которая выглядела совсем как дерьмо.
Затем чуть слышно зашелестели деревья и послышался тяжелый стук . Рука Зеба дрогнула.
– Что это, блядь, было? – прошептал Трэшер.
Зеб снова отпустил меня. Я не успел поблагодарить, как он ослепил меня апперкотом. У меня искры из глаз посыпались. Он схватил меня за рубашку, прежде чем я успел упасть в грязь, и затряс так сильно, что у меня зубы застучали.
– Ты привел с собой друзей, слизняк? А? Ответь мне, маленький засранец.
– Нет, – задыхался я. Я почти ничего не видел. – Никаких друзей.
Он отшвырнул меня обратно в грязь. Армия Дьявола была начеку, держа ружья, ножи и топоры наготове. Несколько демонов покрутились у деревьев и стали проделывать себе путь через заросли. Прошла минута. Постепенно туман в моей голове начал рассеиваться.
Затем я услышал голос: ужасный, страшный голос, который сразу узнал.
– Кто ты такой? – Это был козел, Барнаби. В конце концов, он не убежал. – Что тебе нужно? Оставь меня в покое!
Я пытался кричать, уговаривать его бежать, приказывать ему – но мой голос не слушался. Шея все еще кровоточила, а кулак Зеба превратил мои мысли в безмолвную тьму.
– Беги , – скомандовал я. Но послышалось лишь бульканье.
Затем двое демонов вырвались из зарослей. Их челюсти отвисли. Испуганные, они напоминали материю, которой оборачивают отвертки.
– Что? – сказал Зеб. – Что такое?
– Это… – Зе не мог в это поверить. Даже в темноте, издалека я видел, как дергались их адамовы яблоки. – Это… Он.
Зеб стал бледен, как мел.
– Он?
Зе попытался снова заговорить, но смог лишь кивнуть.
– Это просто смешно. – Голос Барнаби стал громче, когда он приблизился. – Я интеллектуал, а не политик. Я никакой  не властелин…
Он прошел среди деревьев, окруженный демонами. Однако у них не было при себе оружия. В действительности они стояли на коленях, ползали рядом с ним, останавливаясь, чтобы поцеловать землю там, где он коснулся ее.
И вся банда испустила единый коллективный вздох, как будто резкий порыв ветра разом пронзил их всех.
– Я в это не верю, – прошептал Зеб.
– Он говорящий , – пробормотали демоны. – Он говорящий!
Барнаби просто стоял там и смотрел на них.
– Я самец, слава богу, по крайней мере, во всех критически  важных местах, хотя, признаться, я испытываю инстинктивную любовь к декоративным подушкам. К очень вкусной еде. Во всяком случае, – он немного прихвастнул, – в свое время я произвел на свет много молодых козлят.
– Ну разумеется, произвел, – ответил Зеб. Невероятно, но он засмеялся. – И мы, Ваше Темнейшество, тоже порождение Ваших чресл. Мы из Армии Дьявола, все мы Ваши дети.
Затем он бросил оружие и опустился на колени. Раздался громкий лязг и грохот, когда все оружие упало наземь, все эти штуки из металла, дерева, стали и камня, и один за другим все демоны Армии Дьявола упали перед ним ниц прямо в грязь.
– Мы ждали вас, Милорд, – сказал Зеб, все еще не отрывая носа от земли. – Мы уверовали в Сатану, Того, что с рогами и копытами. Он быстр на язык, и речи его обольстительны, и вот, наконец-то, Он явился.

12

В первые годы после отделения штатов было нечто, распространявшееся даже быстрее, чем кишечная гниль, и это религия. На этом континенте конфессий больше, чем тех, кто их исповедует. Я видел, как города преклоняли колени перед всем, что связано с водой и очистными сооружениями. Я видел возрожденческих пророков и ведьм, которые гадали на внутренностях трупов. Сам-то я не увлекаюсь подобной ерундой, но я уважаю хорошую аферу, когда ее вижу, а религия, – должно быть, самое древнее разводилово во всей этой книге. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Оказалось, что демоны Армии Дьявола были не так уж плохи, если не горели дьявольским желанием тебя прикончить.
Помимо Зеба в нее входили Вифезда (та личинка; «друзья зовут меня Ви, – сказала она застенчиво, и ее бородавка покраснела, – извини, что тогда сказала, будто у тебя нет яиц»), Кабан (солдат Корпорации, который дезертировал, после того как Дьявол явился ему во взорванных кишках одного из товарищей по взводу), Орео (гендерно-нейтральный зе, который недолгое время жил в пансексуальной общине в ООЗГ), Деймон и Нихил (были обвенчаны марионеткой чревовещателя, рукоположенной в Храме Сатаны лишь в ноябре этого года), Трэшер (оказался всего на пару лет старше меня), Мортира и последний – Пузан (в котором по его походке вразвалку и жировым складкам я опознал человека, выросшего на диете из Провизии™ Кранч).
Они съехались со всех уголков страны, с Восточного и Западного побережий. Они сбегали из временных лагерей в Аппалачах на грузовиках контрабандистов и выползали из содрогающихся болот посреди Оклахомских Фурий. Кабан одно время был борцом за свободу, помогал Нью-Гэмпширу вернуть независимость от Содружества, пока осечка при пуске бутылочной ракеты из Техаса не уничтожила половину его боевого расчета, оторвав ему левую ногу чуть пониже бедра.
– Бывают особо неудачные дни, – сказал мне Зеб. – Конечно, иногда хочется отдохнуть от грабежей и убийств. Порой хочется просто запрокинуть ноги, выпить, поиграть с ребенком и поблагодарить судьбу за то, что у тебя все еще есть глаза, чтобы видеть, и есть ноги, чтобы ходить. Но, – добавил он, бросив быстрый взгляд в сторону козла, – Дьявол никогда не отдыхает по воскресеньям, и мы тоже.
Из нас вышла забавная банда. Два демона двигались вперед и кричали нам, докладывая, что путь свободен, или же делали предупредительный выстрел, когда замечали что-то примечательное – дом, в котором можно было остановиться, или дорогу, заминированную пройдами. Вторая пара разведчиков крутилась прямо перед двумя возницами, тащившими повозку, из которой Барнаби, коронованный, украшенный гирляндами и прекрасно проводивший время, делал неясные заявления. Далее шел Соломенный человек, привязанный к тачке, чтобы не сбежал, затем были Рамми и я. Арьергард, обычно возглавляемый Зебом, следовал за нами на расстоянии пятидесяти футов.
Теперь, когда нам не грозила опасность быть выпотрошенными, я был рад всему вооружению, которое имелось у нас в наличии.
Зеб и его банда пробавлялись на этой территории годами. Они даже приплачивали дружественным сборщикам за право вывозить трупы с этой территории. Но не все наемники Блайта были так любезны с чужаками, а еще всегда был риск нарваться на захолустников и злых съемщиков, живущих впроголодь на арендованной земле. А недавно, как сказал мне Зеб, они столкнулись с новой проблемой.
– Мы стали замечать их несколько месяцев назад, – сказал он. – Такие упоротые, что не поверишь. Что-то не так с их глазами. Я слышал, что это какая-то отрава из Халлоран-Чьянга, вроде той, которой пытались наводнить нашу тюрьму в 58-м году, но я точно не знаю. Группа этих субчиков подожгла водоканал на севере, пытаясь добраться до питьевой воды. Но теперь они повсюду. Я слышал, как банды всю дорогу от самого Бостона толкуют, что они стреляли наудачу по канадским грузовым судам и фрегатам у побережья. Я даже слышал сплетню, что это добралось и до Конфедерации и что там не осталось ничего, кроме табачного дыма. Что бы это ни было, даймо, в сравнении с ним, все равно что газировка.
«Прыг-Скок». Похоже, трафик Рафиковой рос и довольно быстро. Было слишком тепло, чтобы привлечь москитов размером с бейсбольный мяч, но я все равно поежился. Сколько десятков тысяч людей разгуливали с вирусным компьютерным кодом, превратившим их мозги в живые МыслеЧипы? Сколько людей станут удаленными серверами, выполняющими команды Рафиковой? Даже если мы каким-то образом доберемся до Сан-Франциско, прежде чем она подсадит на свою наркоту достаточное количество зомби для своей армии, было трудно сказать, сколько времени нам потребуется, чтобы получить нужные знания из клеток мозга Рафиковой. Смерть Барнаби будет напрасной, и, когда легион сумасшедших русских националистов начнет огнем прокладывать себе путь через весь континент, виноват буду я.
Мне нужно было поговорить с президентом Бернхемом и поскорее. Но мы были так глубоко в захолустье, что передать сообщение через портал не представлялось возможным. Даже аферисты тут не торговали: дело не стоило того. Мой единственный шанс заключался в том, чтобы добраться вместе с демонами до очага цивилизации и надеяться, что я не сильно опоздаю.
Мы спали, укрывшись среди деревьев (ну, или же пытались уснуть); мы были легкой добычей для всего, что летало, сосало, прилипало и скользило. Я проснулся от периодических шлепков  гигантского насекомого, бьющегося о приклад чьей-то винтовки, а затем еще раз, когда ветер переменился и принес с собой лавины града «Мэйдей» и сильный шторм, что промочил нас до самой селезенки и раздел деревья догола.
Мы присели на корточки, чтобы переждать привычные подземные толчки и незначительные урчания в кишечнике (но все еще достаточно сильные, чтобы ходьба казалась не самой лучшей идеей). Задержка довела нас всех до предела. Барнаби был влюблен в роль Князя Тьмы, но вскоре идея сыграть главную роль в дипломатической драме с неизбежностью утратит свою привлекательность, особенно если он все-таки узнает, что его мозг был одной из главных разменных монет. Но если Барнаби решит похерить наш поход на запад, у меня не было возможности ему помешать.
У демонов были свои причины хотеть сменить обстановку.
– Вскоре, – ворчал Мортира, – не останется ничего, что можно было бы забрать с места крушения, кроме бесполезного говна, – и демоны принялись разгонять с неба град своими пушками, пока Зеб не отругал их за то, что они тратят боеприпасы впустую.
– Все равно это неважно, – сказал он мне. Он пошарил в кармане жилета и вытащил немного свежака. Я взял пластинку и принялся ее жевать. Вишневая, но это помогло притупить боль в ногах и постоянный гул тревоги, твердящий о том, что я впустую трачу время. – Мы движемся слишком медленно. Здесь уже побывала Банда Билли Шухера и собрала все трупы, которые можно продать. Чертов Билли. – Он отрицательно покачал головой. – Я научил этого мальчика всему, что он знает. Показал ему, как потрошить внутренности, когда он был всего лишь слизняком с полуавтоматикой и мечтой. А теперь он влезает и грабит меня.
– Кто тебе такое сказал? – Не было ни башен, ни проводов, ни спутников для доступа к порталу: ничего, кроме реальности, целой уймы реальности, унылой и холодной, словно унитаз.
– А ты как думаешь? – Зеб насыпал щепотку ознобина в трубку. – Один пацан на Дороге из желтого кирпича оставил мне послание, когда забирал мой товар. У него яйца больше, чем мозги, вот что я тебе скажу.
– Дорога из желтого кирпича?
Он выдул еще одно облако дыма мне в лицо.
– У вас что, не транслируют по сети ничего, кроме говна, в этом вашем Кранч Юнайтед, да? – Он покачал головой. – Дорога из желтого кирпича похожа на одну из интрасетей вашей Корпорации, но она повсюду вокруг нас. Нет ни границ, ни файерволов, ни локаутов.
Я ничего не понимал.
– Так… это еще один портал?
– Лучше, – сказал он. – Там можно найти все, что тебе нужно, и многое из того, что не нужно. Она есть во всех странах континента, по крайней мере, в тех, где я побывал, и это самое главное.
– Но кому она принадлежит? – спросил я. – Кому нужно платить?
– Никому. В том-то и прелесть, – сказал Зеб. Он хлопнул меня по спине. – Дорога из желтого кирпича бесплатна.
– Ага, ну конечно. А у меня есть хороший участок на Гавайях, и я могу продать его тебе, если ты не против ради этого немного поплавать с маской. – Информация, как и все остальное, принадлежала тем слизнякам, которые могли за нее заплатить. Время от времени файервол в Кранч Юнайтед глючил из-за того, что другие страны рассылали нам спам про коррупцию в Федеральной Корпорации (как будто это было для нас неожиданностью) или же заваливали наши деки историями о жестокости представителей Корпорации на дипломатических должностях. Но, по большей части, все новости, которые мы получали, контролировались, отслеживались и распространялись Федеральной Корпорацией.
Глазница Зеба со сморщенной кожей, казалось, подмигивала.
– Ну и не верь, – сказал он, пожимая плечами. – Многие говорят, что туда все равно лучше не соваться.
Наверное, ему следовало взять чуть меньше свежака.
– Что ж. Ладно. Докажи это. Покажи мне.
Он искоса посмотрел на небо. Теперь град стал помягче, сбиваясь в причудливые комки кислотного снега, прежде чем коснуться земли. Ветер снова менялся.
– Хорошая попытка, Салли, но это так не работает. Дорога – это вирус. Ты должен найти кого-то, кто отдаст его тебе, и загрузить его в свой древний шлем. – Он щелкнул меня по визору. – А я ни за что не стану лишать тебя невинности. Уж больно ты мне нравишься. Конечно же, еще и потому, что ты с Ним, – он понизил голос, как делал всегда, когда говорил о Его Высочестве, Его Темнейшестве, Повелителе Зла, который в этот момент обнюхивал все вокруг, очевидно, пытаясь решить, сможет ли переварить некую металлическую шрапнель, не поджарив свои внутренние органы, – но ты еще совсем зеленый, как четырехдневный утопленник. Позволь спросить тебя кое о чем. Ты когда-нибудь поджигал город? Или обносил поселение в захолустье?
– Не уверен, что понимаю значение слова «обносить», – признался я.
– Приходилось ли тебе осквернять честь женщины? Когда-нибудь насиловал девственницу? Обрюхачивал ли ты бабулю?
Я покачал головой, и он посмотрел на меня, щурясь.
– Ты когда-нибудь занимался с кем-нибудь сексом?
– Строго говоря, с технической точки зрения… – я понизил голос, чтобы Ви не услышала, – нет.
– И все же, Повелитель Тьмы выбрал тебя, чтобы сопровождать Его. – Он с отвращением покачал головой и плюнул, всего в дюйме от моей ноги. – Ты еще не готов к Дороге из желтого кирпича, поверь мне.
Мы двинулись дальше, так как со сменой ветров подскочила и температура, поднявшись до уровня восьмидесяти с лишним градусов. Когда последний лед растаял, мы осмотрели мусор, принесенный штормом, на предмет чего-нибудь полезного. Нихил нашла неиспользованный пурин, Пузан – пачку несъеденных Картофельных Чипсов™, чудесным образом оставшихся нетронутыми.
Где-то около полуночи послышались два резких свистка от разведчиков впереди. Вся наша бряцающая, дребезжащая, топающая, пыхтящая банда, напоминавшая негров-каторжников, остановилась.
Зеб, который был рядом с Ви, грубо толкнул меня:
– Поживее, салага. Сейчас будет отличное представление. – А затем, обращаясь к Ви: – Освободи здоровяка. Остальные, не делайте ничего, пока я не подам сигнал.
Дорога резко поворачивала прямо к заправочной станции, на которой давно закончился бензин. Когда мы вышли из-за поворота, мы увидели Трэшера и Нихила, которых окружила группа из двадцати – или около того – человек, причем все они имели одинаковый грубо обтесанный, потрепанный вид и напоминали куски дерева, выплюнутые торнадо. У некоторых из них было вполне приличное оружие (я заметил несколько дальнобойных винтовок), но большинство имело при себе оружие, которое, по всей видимости, было из доисторической эпохи, в том числе дубинки, сооруженные из толстых веток и камней, а в одном случае даже рогатку. В воздухе повисло такое напряжение, что можно было им ненароком удавиться.
– Добрый вечер, мальчики, – небрежно сказал Зеб. – Хорошая ночь для прогулки, не правда ли? – Он потянулся так, что куртка распахнулась и стал заметен его пояс с пушками.
Я видел, как пройды прикидывают свои шансы. Четыре демона Армии Дьявола (пять, если считать меня, хотя я был уверен, что меня они учитывать не будут) против двадцати. Рискованно, но не самоубийственно.
Один из них откашлялся.
– Это платная дорога, – сказал он. Он казался молодым. По этим деревенщинам не поймешь, сколько им там лет. К четырнадцати годам они все выглядят на сорок. – Только монеты, еда и оружие. Другую валюту мы не принимаем.
– Платная дорога, – сказал Зеб, словно никогда раньше не слышал этого выражения. – Я думал, что в БХИ Тех все находится в частной собственности.
– Так и есть, – сказал пройда. – Это значит, что вы нарушили границы.
– И вы тоже, – сказал Зеб.
– Мы здесь обосновались еще до распада. – Напряжение в воздухе поднялось еще на одну ступеньку, и я почувствовал, что при каждом вздохе начинаю задыхаться. – Кроме того, ты и твоя банда должны ответить за пролитую кровь.
Это рассмешило демонов.
– Мы занимаемся кровавым бизнесом, сопляк, – ответил Зеб. – Перед тобой Департамент Сани-мать-его-тарного обслуживания.
– Я говорю о тех падальщиках, которые устроили крушение скоростного поезда на этих холмах, – сказал пройда. Его голос немного дрожал – от страха или гнева, я не мог сказать наверняка. – Они были вашими друзьями, не так ли?
– У нас нет друзей, кроме тех, что срут пулями в лицо, – ответил Зеб.
Пройды либо его не расслышали, либо проигнорировали.
– Они пристрелили с расстояния четверых наших людей только для того, чтобы подкрасться к месту крушения. Одному из них было не больше десяти лет.
Ви и Нихил переглянулись. Трэшер зажег трубку с ознобином и нервно вздохнул.
Даже Зебу стало неловко.
– Мы не убиваем детей, – коротко сказал он. Затем: – В них недостаточно газов, чтобы это покрывало расходы на транспортировку. И мы не платим пошлины за проблемы других людей.
Поднялся ропот, и позы пройд слегка изменились.
– Вполне справедливо. Но вы все равно должны заплатить за право проезда. – Заговорил кто-то еще, какая-то женщина, хотя по ее виду вы бы ни за что об этом не догадались. Ее лицо напоминало рабочую часть вантуза для унитаза. – Эта дорога принадлежит нам.
– Вы херово старались, обслуживая ее, – вставила Нихил. – В прошлом году я сломала ногу в этих местах. Мне пришлось самой наложить шину на кость, имея под рукой лишь проволочную сетку и какую-то щепу.
Зеб, Трэшер и Ви вздохнули. Это была одна из баек Нихил. Она была хорошим бойцом, но, как и Трэшер, она была родом из одного ядерного городка, и это размягчило ей мозги. Это же послужило причиной того, что у нее на руках имелись лишние пальцы.
Пройды проигнорировали ее.
– Вас пятеро. Это значит, одна из ваших женщин платит натурой. А еще вы отдадите нам всю еду из ваших сумок. И тогда можете идти своей дорогой, без каких-либо разборок.
– Ясно. – Зеб притворился, что обдумывает все это. – Думаю, есть одна проблема с нашей маленькой договоренностью.
Пройда нахмурился.
– Какая же?
Зеб улыбнулся.
– Ты неправильно нас посчитал, – сказал он. Он поднес пальцы к губам и дважды коротко свистнул. В этот момент луна прорвалась сквозь тонкие слои облаков, всего на секунду, и осветила остальных демонов, которые появились прямо за нами, все они улыбались. Там было больше женщин, чем эти чурбаны когда-либо видели за всю свою жизнь. Здоровяк, тащивший повозку, выглядел в темноте как настоящий великан.
А потом появился Барнаби. Его глаза были желтыми в лунном свете; в одеянии из высушенных трупиков насекомых и увешанный грохочущими гирляндами из куриных костей, он и в самом деле походил на исчадие ада.
– Привет, – сказал он своим пронзительным голосом. – Мы что, нашли новых друзей?
Пройды замешкались лишь на секунду.
Затем они побежали.

* * *

Час спустя Трэшер заметил два беспилотника, преследующие нас на расстоянии.
Мы были недалеко от места аварии, и я не забыл, что говорили пройды об убийцах. Насколько мы знали, они могут по-прежнему ошиваться где-то поблизости, готовые убивать нежелательных гостей.
Вся банда остановилась, когда Трэшер свистнул. До рассвета оставался еще как минимум час, и небо стало меняться, окрашиваясь из пурпурного в ярко-синий, цвет обработанного хлором унитаза. В темноте беспилотники было трудно разглядеть, но мы слышали, как они жужжат над деревьями.
– В чем проблема? – спросила Нихил, у которой рот был забит свежаком.
– Наблюдатели, – сказал Трэшер. Он поднял два пальца и указал на них, но в этот момент дроны скрылись из виду за деревьями.
– Они знают, что мы их заметили, – сказал Зеб. Он тыкал языком в гнилой зуб туда-сюда, как делал всегда, когда думал. – Мортира, Нихил, вы едете в повозке. Можно продолжать идти вперед, по крайней мере, пока мы не найдем подходящую позицию для стрельбы. Я хочу видеть, как один из вас снимет этих ублюдков с нашего хвоста.
– Сосредоточьтесь на нашей игре, ребята, – зачем-то добавила Ви. – Похоже, что эти locos  торчат здесь, выискивая возможность нас прикончить. – Можно подумать, мы рискуем об этом позабыть.
Примерно через милю деревья поредели, и в поле зрения снова появились магнитно-рельсовые пути. Жутковатые белки с острыми клыками и красными глазами из ядерной зоны копошились в стеклянных осколках. В мягкой грязи отпечатались чьи-то шаги: быть может, других сборщиков тел, может, захолустников, а может, того, кто пришел, чтобы замести следы. Ветер наполнил воздух гнилью и принес резкий запах гари. Демоны повернули носы по ветру и стали принюхиваться. Эта вонь напомнила мне пепел, что летел из печей Кранч 407, что, в свою очередь, напомнило о маме, и я почувствовал легкую тошноту.
– Тела, – объяснила Нихил, прежде чем я успел понять, что это за запах. Она вполне могла сказать, что это были Ломтики бекона™.
Мы взобрались на пригорок, и у меня перехватило дыхание: на выжженной полосе черной земли лежало огромное искореженное месиво из металла и стекла, за которым тянулись развороченные внутренности поезда. Затем послышались резкие звуки винтовочных выстрелов, от которых я едва не выпрыгнул из своей шкуры. Я обернулся и увидел, как Трэшер спрыгивает с повозки.
– Сбил их обоих, – сказал он, ухмыляясь. Те беспилотники исчезли. Восходящее солнце напоминало какой-то орган, не слишком бережно вырезанный из чьих-то внутренностей, требушину которого раскидало по всей лесополосе.
Мы спустились с холма к обломкам. Мне пришлось дышать через рукав. Запах был ужасным настолько, что ощущался даже во рту . Зеб был прав: большинство тел исчезло, а те, что остались, воняли даже сильнее, чем вяленая говядина.
Но огонь не добрался до грузовых вагонов: пакеты, багаж, ящики и коробки остались целыми и невредимыми. Кто бы ни пустил поезд под откос, он не потрудился забрать груз, а опередившая нас команда сборщиков тел слишком торопилась, чтобы все обшарить.
Ви сказала мне, что это была самая большая добыча, которой им когда-либо доводилось поживиться в одном месте за раз, за исключением того случая, когда они оказались в фермерском городке, который всего за три месяца был уничтожен вирусом супергриппа; люди, которые жили там, были слишком больны и напуганы, чтобы что-либо предпринимать, – они оставались на месте, складывая тела своих друзей и семьи на старой заправке «Мобил», а затем заражались сами.
Демоны растаскивали рубашки и штаны, чистое нижнее белье; расчески и зубные щетки, и репеллент; кассеты с табаком и пачки свежака, обувь и шляпы с защитой от ультрафиолета. Я отказался от шорт, которые мне предлагал Трэшер (мне казалось, что это плохая примета – снимать вещи с мертвеца), но взял три рубашки и запасную пару штанов.
Мне все больше и больше начинало казаться, что Рафикова за мной следит. Я старался не думать о том, что она не упустит еще один шанс убить меня. А если уж я собирался в скором будущем последовать за Биффом и Роджером в фургон со льдом какого-то сборщика тел, то подумал, что мне бы не помешало приодеться в поездку.

13

Никто не любит пройд. Судя по моему опыту, они говорят только на двух языках: языке денег и языке пуль. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Порой было трудно придумать причину двигаться дальше. Но бывали такие утра, когда все эти причины, одна за другой, стояли, опорожняя свои мочевые пузыри, отскребая гниль с задней поверхности зубов, пытаясь скрыть зловоние подмышек, что было довольно бессмысленно, все равно что делать макияж трупу. Мы все, казалось, умирали, наша планета умирала, вечеринка закончилась. Скоро Земля вернется назад в прошлое, к тараканам и москитам, ко всем тем видам живых существ, которые нашли способ выжить, не изобретая при этом ни онлайн-порно, ни пластиковых хомутов.
Да. Бывали такие дни, когда мне было трудно вставать по утрам, особенно когда утро начиналось с того, что я лежал на спине в жуткой грязи, а андроид больно тыкал меня в грудину и ужасным голосом пел «Кранчтаун Кранк©».
– Больше так не делай, – сказал я. – Никогда. Обещай мне.
– Доброе утро, – сказала Рамми. – Как тебе спалось?
– Обалденно.
Едва рассвело. У меня во рту был такой привкус, словно там побывало содержимое мусоросборника. Барнаби тем временем спал в повозке в будуаре из тюков хлопка прошлого урожая. Когда я заметил его, он лежал на спине, а Нихил и Ви чесали ему животик.
– Здравствуй, Смиренный Слуга Тьмы, – крикнул он мне, махнув копытом. – Да пребудет с тобой Дьявол этим утром.
По крайней мере, я начал привыкать к мысли о том, что скальпель Коуэлла раскроит ему башку.
Была большая вероятность, что ветер превратится в торнадо: облака висели так низко и были такими тошнотворно-зелеными, что напоминали оборот внутренней стороны носового платка. Нам нужно было найти укрытие до того, как грянет буря.
Пакуя рюкзак, я поймал взгляд Соломенного человека, который смотрел в мою сторону.
– Где ты нашел этот свиток? – спросил он, и мне потребовалась секунда, чтобы понять, что он имел в виду «Путеводитель афериста по Территориям Экс-США». В сумке у нее оторвался переплет, половина страниц была покрыта пятнами от воды или же разбухла от сырости.
– Друг дал, – все, что я сказал, и засунул книжку поглубже под слой своей новой одежды. Думать о Билли Лу было все равно что думать о птицах: внезапно ты понимал, что в небе пусто.
– Я не видел эту книгу целую вечность, – сказал он. – Я бы дал тебе что-нибудь за нее взамен, вот только эти ребята забрали все вещи, когда выкрали меня. – Икс-мен теперь нес свою сумку, и хлам, который он наскреб на полках для продажи, был самой жалкой фигней, какую я когда-либо видел: катушка ниток, голубиное перо и использованная зубная щетка.
– Ничего страшного, – быстро сказал я. – Все равно это подарок.
– Тогда береги его, – сказал он. – держу пари, в мире не осталось и пяти таких книг, на этих страницах есть все, что тебе нужно знать.
Я не стал говорить ему, что едва заглядывал под обложку, и потому просто улыбнулся. Он, может, и был Соломенным человеком, но зато с кулаками размером с мою голову.
Мы загрузили повозку и двинулись дальше на север, к торговому аванпосту, где могли обменять товары и найти фургон со льдом, чтобы отправить тело Соломенного человека тому, кто заплатит.
На рассвете город высунул из-за горизонта свои остроконечные крыши, и спустя час дорога свернула, приведя нас к постройкам, каждая из которых была слеплена из кладбищенских останков зданий, стоявших здесь прежде. Уродливые, они походили на отвисшую челюсть.
Но в ту минуту, когда солнце позади нас поднималось сквозь осадки зеленобрюхих облаков и заскользило вверх, вверх, вверх по улицам, чтобы украсить золотом башни портала, это место было, пожалуй, самым красивым из всех.
Портальные башни означали, что я, наконец-то, получу помощь.
Мы разделились: Барнаби отправился на городскую свалку, а большинство демонов – в бордели и к прилавку бутлегера, дабы нагрузиться до того, как разразится буря. Рамми пошла вычищать песок из своих мягких сочленений на станции обслуживания, а я подключился к сети в фитобаре и едва не расплакался, когда мой визор заработал. Я был так взволнован, что случайно дважды свайпнул к настройкам.
В ленту устремились сотни непрочитанных сообщений. Все сообщения Джареда имели пометку «срочно» и кричали мне, чтобы я как можно быстрее их открыл, вот почему я пропустил уведомления компании.
«Чувак, ты где находишься? Ты там живой??» 
«СЕРЬЕЗНО, ГДЕ ТЕБЯ ЧЕРТИ НОСЯТ? Все с ума нахер сходят, и я уже не знаю, во что верить…» 
«СООБЩИ МНЕ, ПОШЛИ МНЕ ЧЕРТОВЫ ДЫМОВЫЕ СИГНАЛЫ, СВЯЖИСЬ СО МНОЙ КАК-НИБУДЬ!»
Последнее сообщение, отправленное двадцать четыре часа назад, было настолько пронзительным, что мне пришлось пошурудить в ухе мизинцем. Я быстренько свернул его, прежде чем оно начнет воспроизводиться, и тут высветилось еще одно срочное сообщение, требующее моего внимания.
Аннали.
Я свайпнул по голограмме, чтобы развернуть ее, почти испугавшись: не было ничего такого, чего бы не имели, не видели и не делали Аннали и Джаред, и все расстояние между нами вдруг показалось мне одним большим карстовым провалом.
«Эй, Траки. Пожалуйста, пожалуйста, отправь сообщение, ладно? Мы все так переживаем. Джаред вот-вот слетит с катушек. – Хотя графика была не идеальна, Аннали была все так же прекрасна. Я понял, что она плакала, захотелось протянуть руку и коснуться ее. Она подалась вперед, и потому голограмма убрала ее подбородок из кадра. – После нападения тут творится какое-то безумие…»
– Какого нападения? – спросил я вслух и тут же почувствовал себя идиотом. Я так много дней провел без визора, что уже и забыл, на что способны голограммы: они затягивают тебя в разговор своей старомодной графикой. Она уже проговорила половину следующего предложения.
«…действует аварийный протокол. Сотрудники Кадровой службы патрулируют круглосуточно и арестовывают людей без какой-либо причины. В восемь вечера комендантский час, и все напуганы. Так что, пожалуйста, пожалуйста… – Она говорила так тихо, что я едва мог ее расслышать, и мне пришлось включить транскрипцию, чтобы увидеть ее слова на дисплее. Пожалуйста, дай нам знать, что ты в порядке.  Как бы там ни было. Я все пойму. Ты можешь мне доверять». 
Я быстро выключил голограмму Аннали и свайпнул назад, к оповещениям компании: новые протоколы безопасности, рассылка от Кадровой службы, призывающая работников сохранять спокойствие, отчеты о проделанной работе по текущему расследованию иностранного вмешательства в дела Кранч 407.
Я переключился на самые надежные новостные каналы, какие только мог придумать. Менее чем через двадцать четыре часа после того, как президент Бернхем отправил меня собирать вещи, и всего через несколько часов после того, как скоростной поезд сошел с рельсов, хакер взломал файервол Кранч 407, и вся система безопасности, от наблюдателей и до патрульных ботов, а также визоров отрядов КС, накрылась вместе с ним.
А потом – хаос.
Когда Пригорок превратился в одну большую бунтующую толпу, сотни важных шишек, включая президента Бернхема, были эвакуированы на вертолетах. Некоторые новостные каналы сообщали, что через границу прорвался рой отчаянных захолустников, живущих неподалеку от русла реки Эксон-Миссисипи. Некоторые обвиняли скоординированную оперативную группу иностранных террористов, а Отдел связи с общественностью заявил, что никаких нападений не было, просто после отключения электроэнергии возникла всеобщая паника, которая разразилась массовыми беспорядками.
Очевидно, это был фейк. Президент Бернхем выгнал всех иностранных дипломатов из Федеральной Корпорации, причем сам он при этом находился в секретном защищенном бункере, который, по слухам, находился под Нью-Хейвеном. Через несколько дней Совет директоров Кранч Юнайтед© соберется для голосования по санкциям. Все бунтовщики – сотни местных жителей, арестованных за то, что кричали о расплате за пенсию и холодную подземную тюрьму под комплексом Кадровой службы – были уволены из Корпорации. Половина из тех, чьи записи в новостной ленте я читал, подозревала, что их отправят в Дакоты для работы в туннелях. Другая половина считала, что они отправятся прямо в охотничьи заповедники Техаса, в обмен на освобождение нескольких шпионов из Кранч Юнайтед©, которые продолжали уклоняться от пуль техасских стрелков на поросших кустарником бескрайних тюремных землях близ Лаббока.
Я увеличил фотографии и был ошеломлен кучами мусора, брошенными противогазами, разрушенными голографическими станциями и ботами, валяющимися на улицах, выбрасывая снопы искр. Офисы в Первой Централ Плаза были раскурочены: стены до потолка покрыты трещинами, столы опрокинуты, обивка стульев выпотрошена. На одном двухмерном изображении дюжина крошек поджигала кучу мусора, сложенную перед сверкающей белой химической дымкой, которая висела там, где раньше был Производственный отдел № 22. Я увеличил изображение еще немного, и кровь застыла у меня в жилах.
Из их глаз текла чернота.
Когда по защищенной линии выскочил запрос на видеочат и обжег мне глаза сканированием сетчатки еще до того, как я успел его подтвердить, я свайпнул «да» прежде, чем заметил фирменный логотип Корпорации. На секунду визор потемнел, и я услышал, как натужно урчит система, пытаясь соединить два зашифрованных чатовых пространства. Наконец, на моем экране возникло трехмерное лицо президента Бернхема, и я вдруг отшатнулся, словно он и правда мог ударить меня своей головой.
– Траки Уоллес, слава банку, – выпалил он, – я уж боялся, что ты умер.
– Нет, сэр, – ответил я. – Пока нет.
– Как только мы получили сообщение о взрыве в поезде, я следил за геолокацией твоего визора и смартбраслета круглосуточно. Я молился о том, чтобы ты появился в системе. – Его смешное впалое лицо продолжало сжиматься в 2-D, как только он выскальзывал из кадра. – Но я уже начал терять надежду.
– До сегодняшнего дня мне не доводилось попадать в передряги, сэр, – сказал я и поведал ему о том, как нашел Армию Дьявола и как они приняли Барнаби за второе пришествие Сатаны. – С козлом все в порядке, – добавил я, хоть сам он и не спрашивал. – Честно говоря, я думаю, он приятно проводит время.
Бернхем покачал головой.
– Чертовы деревенщины. Суеверия и кровь: и таких полконтинента!
Я не мог с ним не согласиться.
– Итак, взрывная волна… Это была?.. – Я едва не сказал «Рафикова» вслух, но сдержался. Никогда не знаешь, кто подслушивает. Вместо этого я свайпнул сообщение: – Виновата Рафикова ?
– Кто же еще? – Его рот сжался в линию, словно горизонтальный восклицательный знак. – Но хватит болтать. Здесь небезопасно. Не знаю, как она смогла так быстро нас вычислить, но ей это удалось. Нам нужно вытащить тебя оттуда.
Клянусь, я бы его расцеловал. Даже с языком.
– Я пошлю наших лучших агентов в Грэнби. Ты сможешь добраться до Грэнби?
Я кивнул, прежде чем успел вспомнить, что передача работала слишком медленно, чтобы зафиксировать это телодвижение.
– Мы туда и направляемся, – вот и все, что я сказал. Грэнби был городом на границе Техаса, который платил аренду Блайт Кэпитал. Зеб рассказал мне, что за эти годы он разросся до шумного городка, полного аферистов и эмигрантов, мошенников и пройд, авантюристов и фирм, которые их обслуживали, а также людей, ожидающих получить от миграционного контроля разрешение пересечь границу.
– Береги свои яйца и пальцы, пока не прибудешь на место. Не пытайся с нами связаться. Мы сами тебя найдем. Ты понял?
Мне удалось выдавить лишь:
– Да, сэр.
– Хорошо. – Теперь его лицо схлопнулось в 2-D, словно бы расплющенное провалом, открывшимся за его носом, и это означало, что всего через несколько секунд он отсоединится. – Береги себя, Траки Уоллес.
Затем он отключился.

* * *

Как только я помылся, побрился и просушил струей воздуха свои серьги-гвоздики, запела сирена для торнадо. Небо приобрело ярко-зеленый цвет, а затем начало изрыгать на нас свое содержимое в виде потоков проливного дождя и градин размером с желудь.
Немногие хостелы жаждали разместить у себя десять вооруженных до зубов демонов Армии Дьявола, а также Соломенного человека, стареющего андроида, тощую крошку и козла, украшенного ожерельями из высушенных трупиков цикад (оказалось, у Пузана был талант по части изготовления украшений). К счастью, мы нашли ураганное убежище, где за пару баксов можно было купить раскладушку и двенадцать часов в безопасности.
Мы стояли в очереди за полудюжиной местных деревенщин. Девушка передо мной была одета в огромные брюки, которые держались на ее плечах при помощи подтяжек. Из-за обморожения у нее на ногах не хватало нескольких пальцев. Ее волосы были мягкими, как облако, напомнившими мне Керри из Производственного отдела № 22, и губы, столь же сладкие, как конфетка, прилипшая к ее зубам. Я уже представлял себе, что мы с ней внутри, в тепле и сухости. Сидим, скрестив ноги на полу, касаясь коленями, и слушаем, как снаружи свирепствует буря.
Но когда я похлопал ее по плечу, чтобы предложить свою куртку, она отшатнулась, словно я ее ударил.
– Вы – Армия Дьявола. – Из-за ветра ей пришлось кричать. Трудно было поверить, что такой полный ненависти голос может исходить из этого прекрасного рта. – Ты попадешь в Ад. Вы все попадете в Ад и будете там гореть.
Я открыл рот, чтобы ответить, но тут Ви наклонилась вперед, обняв меня за плечи, и, сдвинув бородавки на лице, улыбнулась.
– Мы уже в Аду, дорогуша, – сладко сказала она. Через дорогу ветер снес навес и покатил его по тротуару. – Разве ты этого не заметила?
Девушка лишь сердито на нее посмотрела.
Ураганное убежище находилось под старым торговым центром, и между раскладушками желтели ряды старых парковочных мест. Генератор размером с грузовой автомобиль поддерживал работу нескольких электрических ламп и уплотнял отходы из двух туалетных кабинок.
Даже будучи под землей, мы точно знали, когда грянула буря. Мы это почувствовали – это было как давление гигантского вакуумного пылесоса, который высосал из комнаты весь воздух, отчего у меня заложило уши. Затем – рев, чудовищный шум и гам лязгающего металла, и звуки дерева, разлетающегося в щепки.
В Кранч 407 мы повидали много торнадо – в зимние месяцы они были настолько частым явлением, что аварийная система почти никогда не срабатывала, но там завеса красной пыли и химические циклоны отгоняли сильные ветры прежде, чем те достигали города. А здесь, в БХИ Тех, не было ничего, кроме пустого пространства и опустошенных землетрясениями городов, карстовых провалов и многих миль свободного пространства, где торнадо мог превратиться в чудовищный вихрь.
Мы сидели на корточках в тревожном молчании. Демоны уставились на девушку и ее семью, когда те взялись за руки и принялись зачитывать отрывки из Библии, но ничего не сказали.
Снаружи с громким треском упало что-то очень большое. Из-за помех на долю секунды свет погас, и мы все (даже Зеб) подпрыгнули. Девочка с косичками заплакала.
– Не волнуйся насчет этого, – сказал ей Соломенный человек. – Эта свистопляска не идет ни в какое сравнение с тем, что творилось у нас в старой Луизиане. Ураган несся напролом и сдувал все начисто.
Но она зарыдала еще громче.
Соломенный человек лишь покачал головой и продолжил обгрызать ногти до идеально круглой формы. Я бы дал ему лет пятьдесят или около того, хотя его гладковыбритое лицо, круглое, как тарелка, делало его моложе.
– А как тебя зовут, а? – Мне еще не приходило в голову спросить его, вероятно, потому, что я полагал, что он скоро умрет.
Он выплюнул кусочек ногтя.
– «Тимоти Безотцовщина» – так написано в моем свидетельстве о рождении, – сказал он. – Но мои предки на болоте называли меня Малышом Тимом.
– Как ты здесь оказался? – спросил я.
– Я освоил аферистский промысел в той или иной форме, когда был совсем карапузом. Не так уж и просто найти работу, если ты Соломенный человек.
Я знал, что он был прав. Все знали, что увидеть пугало – плохая примета.
– Так что же произошло? – спросил его я. – И где ты взял этот нож?
– Ты хочешь услышать легенду о Малыше Тиме? – спросил он. – Хочешь узнать, как человека набивают соломой?
Зеб раскладывал свои пушки и протирал их от грязи и града одну за другой. Но я был уверен: он слушал. Все слушали. Даже маленькая девочка перестала плакать. Вместо этого она сосала большой палец и пристально смотрела на нас.
Я кивнул, и он издал свой обычный гулкий смешок, а затем похлопал меня по плечу массивной рукой.
– Ладно, Траки Уоллес. Я поведаю тебе свою историю.
Что он и сделал.
Интермедия:
Легенда о Малыше Тиме
Я родился примерно в ноябре, в последний год существования США , в штате Луизиана. Я был самым младшим из девяти детей и самый крупным из всех. Мама всегда говорила, что доктор, увидев, как выходит моя головка, едва не упал в обморок, а мои родные с самого начала не поспевали за тем, как быстро я рос – набирая силу не по дням, а по часам и вырастая из всей своей одежды. 
Я никогда не видел отца; знал только, что его звали Нейтан Второй и что работал он стрелочником. Уже потом мы узнали, что его убило пушечным залпом в Александрии после вторжения Конфедерации .
Мы были бедны, очень бедны, и я рос, испытывая постоянный голод. Еды никогда не хватало на всех, ни Оуэну и Тане, ни Крису с Мэрайей, ни Рональду и Элле, ни Реджи и Нейтану Третьему. Как только я научился ходить, я научился воровать. Тогда для всех были трудные времена, и наши полки были пусты, но мы с братьями, за исключением Нейтана Третьего, врывались в дома или в те маленькие столовые для бездомных, которые появлялись повсюду, и просто тырили оттуда все, что могли унести. Пару раз меня поймали, и мама отстегала меня ремнем или розгой; и все же она не могла долго на меня злиться. 
Мне было восемь лет, когда налетел первый ураган «Ной» . После первой же недели дождей мама сказала, что это не может длиться вечно. И после первого месяца, когда на наших трусах от «Skivs» выросла плесень и даже тараканы начали тонуть, мама сказала, что это не может длиться вечно. И когда река Эксон-Миссисипи вышла из берегов и в мгновение ока смывала целые города, и каждый день дороги были забиты бедняками в мокрой одежде, бредущими на север, она сказала, что это не может длиться вечно. Через шесть месяцев уже невозможно было понять, откуда берется вода: весь мир залило водой, и все кругом гнило, и у нас не было никакой еды (а то бы я и в ус не дул), кроме той, что приносили приплывающие на каноэ и лодках аферисты. Моя мама шутила, что после распада США дела у нас обстояли лучше всех: «патаму шо мы перешли от жизни в глубинке, в богом забытом городке, к видам на океан прямо за дверью», а во время сезона дождей океан был даже в помещении, так что мы привыкли, просыпаясь, вставать ногами в лужу по щиколотку. 
Знаешь ту избитую фразу про Луизиану? Она не пала. Она утонула. 
Но вот что я вам скажу: когда распространилась инфекция, смешного было мало. От той дряни, что развелась в этих водах, твои внутренности вспыхивали, заставляя дерьмо литься из тебя таким, типа, ливнем. Ее называли Черным Поносом, и будь вы так же окружены водой, как мы, то не смогли бы найти ни единой капли воды, не подверженной этой заразе. Она унесла жизни двух моих сестер, Мэрайи и Эллы, а также жизнь Оуэна, если учесть, что он застрелился, после того как его жена изговняла жизнь себе и их ребенку. 
Когда мы начали подумывать о том, чтобы уехать в лагеря беженцев в Теннесси, до нас стали доходить слухи, что те временные лагеря точно так же погрязли в своем дерьме и были переполнены, что там не было ни чистой воды, ни работы, ни помощи и что эти лагеря вряд ли можно было назвать временными. 
Это были трудные времена. Моя старшая сестра Таня сбежала и стала прихожанкой Церкви Грейсленда . И я ее в этом не виню. В те дни ее последователи были повсюду. Раньше мы часто видели, как они расхаживают по слякотным улицам в ослепительно-белых одеждах и с зачесанными назад волосами, собираются группками перед старыми рынками, поют небесам «Гончую собаку» и ждут, когда Элвис за ними вернется. 
Когда мне было десять, до нас начали доходить слухи, что Конфедерация наступает, захватывая территории от Шарлотт до Монтгомери, и было похоже, что наш безымянный клочок старой Луизианы мог стать следующим на очереди. Вместо этого Суверенная нация Техаса маршировала, сжигая все вдоль побережья Луизианы и претендуя на все земли, что оккупировала. Эти парни из Техаса взяли под контроль наши полимеры и грузоперевозки, они привезли с собой большие океанские буровые установки и северокорейские подводные лодки для патрулирования вод. Они вложили немного денег в лагеря беженцев, чтобы те могли построить дороги, и начали перевозить тысячи баррелей нефти – и все эти деньги шли напрямую через Луизиану к центральному поясу, не оставляя нам ни гроша. 
К тому времени мне исполнилось пятнадцать, и я уже зарабатывал деньги, выполняя то тут, то там кое-какую работу, но на свою зарплату я не мог особо ничего купить, потому что с нами расплачивались лишь старинными монетами из гиблых мест. Всякий раз, как вам было что-то нужно, приходилось за это торговаться: моя рубашка за твои Молочные продукты™, полдня кровельных работ за пару горстей Даймас™. 
Да, и вот еще что. Все эти годы у моей мамы от работы с полимерами были проблемы со спиной. Она сильно пристрастилась к даймо, после того как его начали перевозить, минуя наш район, аферисты на кормах своих каноэ, а вскоре и я сам пошел по этой дорожке. Я, Реджи и Крис как-то cварили даймо, чтобы получить ознобин, и скурили его с нашей мамой, и это был единственный раз, когда мы увидели, как она смеется, по крайней мере, до тех пор, пока она не начала плакать. 
У нас появился план: напасть на один из бронетранспортеров, которые перегонял Техас. У нас не было ни одной пушки, за исключением старой охотничьей винтовки друга Реджи, Гуся, но мы решили, что стоит разделить первую партию и сварить достаточно, чтобы купить настоящее вооружение, и тогда мы сможем начать операцию. 
Что ж. Мы были не первыми, кто пытался чего-то добиться, став пройдами, и, знаете, мы были и не последними. 
Мы планировали остановить грузовик и вытащить оттуда водителя. Затем собирались связать его и заставить открыть люк. Мы нашли разбитую машину и инсценировали аварию, Реджи лежал на дороге, как будто его сбили. 
Мы предположили, что, даже если водитель не захочет останавливаться, новые навигационные системы были сконструированы отключаться в случае, если привели к гибели человека, и это даст нам, по крайней мере какое-то время, чтобы понять, что делать дальше. 
Затем Гусь заболел. Это была какая-то ерунда, плохая партия ознобина, из-за которой он блевал без остановки, и нам пришлось искать другого третьего подельника. 
Этот парень был совсем сопляком, за свою жизнь он даже ни разу не украл эскимо; он испугался и слишком рано выстрелил – пустил пулю прямо в лоб водителю прежде, чем тот успел открыть люк. Кто бы мог подумать, что на том чуваке был жетон, отслеживающий показатели его жизнедеятельности. Едва остыло его тело, мы поняли, что техасцы слетятся сюда быстрее, чем мухи слетаются на говно. 
Нам пришлось бежать. Мне повезло, что я встретил каких-то сквалыг, которым не нравилось, куда дует ветер. Они были плохими, очень плохими людьми, все они были убийцами или даже что похуже, и у них все было в ажуре, поскольку поблизости не ошивались техасские боевики, которые вполне могли вздернуть их на виселице прямо на семейном пикнике. 
Они говорили о Либертине или Аляске , и кто знает, сумели ли они туда добраться. Я не мог их больше выносить и потому покинул их в том месте, которое прежде было Канзасом и уже в те времена стало не чем иным, как кучкой фермерских городков, воюющих друг с другом за металлолом. 
Одна приятная особенность тех лет заключалась в том, что границы тогда были не такими, как сейчас, и путешествовать было проще. Но все равно не слишком приятно. Это было во время Великого вымирания , и везде, куда бы вы ни направились, вас преследовал трупный запах, вызывавший тошноту: он исходил не только от бродяг, но и от животных, гибнущих целыми стадами, от кроликов, утонувших в своих норах, и рыб, вымытых туда, где их никогда не должно было быть, от собак и крупного рогатого скота, от лошадей и котят, от полчищ насекомых, настолько густых, что местами земля совсем от них почернела. И прямо с неба падали птицы, слишком слабые и голодные, чтобы удержаться в воздухе. Однажды мне прямо на колени приземлился орел, и будь я проклят, если это был не последний орел во всем мире. 
В итоге я попал в самое сердце техасского государства. Там я нелегально работал в нефтяном лагере к югу от Сан-Антонио. Тогда существовала опасность, что Кранч Юнайтед© может послать в залив китайские военные корабли, и мы черпали нефть только ради того, чтобы поддерживать огненное заграждение, полыхающее на воде. У нас вечно не хватало рабочих рук, потому как многие местные паскуды валялись с гриппом или же их вырубила полиция по борьбе с уличными беспорядками, и поэтому начальник лагеря никогда не проверял мой жетон, ставил меня прямо на морскую буровую установку и платил на руки наличными. 
Я проводил двадцать четыре дня в месяц прямо на воде, работая в отряде вооруженной охраны; отгонял воришек топлива, которые под покровом ночи приплывали на своих пройдовских лодках и пытались стащить какую-нибудь бочку, или хуже того – буровые установки Дакот в сговоре с Кранч Юнайтед © пытались взорвать нас и пустить на барбекю. 
Я познакомился с милой маленькой потаскушкой по имени Сьюз, и в мои выходные мы, предоставленные сами себе, проводили время, не делая ничего особенного, просто лежали в постели и занимались чем-бы-вы-думали. 
Мне кажется, я впервые в жизни был счастлив. 
Но однажды в лагерь наведался Большой Босс. Он увидел во мне потенциал и сказал, что удвоит мою зарплату, если я соглашусь быть его быком на новом родео, которое они устраивают. Я знал все о родео и о том, что они делали с парнями на этих состязаниях, особенно с «быками» и «полудикими лошадьми» – надевали седло, и те должны были попытаться сбросить ездока. Но так как Большой Босс был одним из самых богатых людей в Техасе, я ничего не мог поделать, кроме как почтительно повиноваться. Никогда не доверяй мелкому парню в костюме, курящему большую сигару: как правило, он пытается этим что-то компенсировать. 
Так что раз в месяц меня седлали, ширяли наркотой и выпускали. Оказалось, что я был действительно хорош в роли быка: я мог сбросить седока за пятнадцать секунд или даже меньше, и неважно, были ли у него шпоры. Однако я все это ненавидел. Меня резали, избивали и увеличивали дозу того дерьма, чтобы я как следует разозлился, и неважно, сколько раз я выигрывал и какую сумму Большой Босс клялся мне заплатить, – всегда случалось что-то такое, что заставляло его отложить выплаты. Этот мужик набивал свои карманы, наживаясь на моих крови и поте, а мне платил лишь жалкие гроши. 
Похоже, нельзя стать Большим Боссом в роскошном костюме, выплачивая людям то, что им причитается, не правда ли? 
Однажды в воскресенье, после очень неприятного состязания (меня хорошенько потрепал наездник к северу от Хьюстона, пришлось наложить на глаз швы, и все болело, потому что меня отделали, как отбивную), меня одолело по-настоящему поганое настроение. 
Мы с приятелями пили в одном из лагерных баров. Теперь большую часть времени я держусь подальше от выпивки, особенно от того муншайна, что течет из сильфонных шлангов, но иногда мужчине нужно немного расслабиться, и это был один из таких дней. Так или иначе, я вбил себе в голову, что должен забрать часть своего выигрыша. Поразмыслив, я решил, что выигрыш и так был преимущественно моим. 
Попасть в кабинет этого важного человека было проще простого. Я знал, где он хранит свои деньги, потому что он всегда хвастался тем, какие суммы лежат у него в сейфе, и я не постесняюсь сказать, что вскрыл его быстрее, чем ты успееешь сказать «пожалуйста». 
Я не стал забирать всю заначку, ничего подобного. Взял всего несколько купюр – я считал это более чем справедливым вознаграждением за все те месяцы, что я перед ним выслуживался. А еще, у него там было припрятано несколько сигар, и я не мог не стащить парочку, полагая, что выкурю одну, чтобы отпраздновать, и еще одну, возможно, подарю мисс Сьюз. 
Короче, меня выдали сигары. Не прошло и двух часов после того, как я выкурил одну, как меня положили в лагерный лазарет, где несколько дней у меня выворачивало кишки, а язык стал черен, как Черный понедельник. И тут уж надо отдать должное этому важному человеку, он был умен. Оказывается, он держал там эти сигары не просто так, не ради того, чтобы хранить табак свежим и ароматным. Он как следует напичкал их отравой, так что если их когда-нибудь украдут, он сразу узнает, кто это сделал. 
Большой Босс привез меня в Централ, и, как только с меня сняли отпечатки, всплыло мое досье. Оказывается, тот сопляк, которого мы взяли на замену, из-за того что Гусь заболел, так наложил в штаны, что побежал прямиком к первому попавшемуся техасскому солдату и сдался, уверяя, что это была полностью моя идея, и наплел, что стрелял тоже я. 
Итак, составили протокол и провели тесты, которые показали, что я был паршивой овцой во всех отношениях. Какой смысл выращивать паршивых овец, ведь с них никогда не будет проку, лишь шерсти клок. Вот почему они вообще стали заниматься Соломлением: какой смысл кормить, одевать и держать взаперти человека, который навсегда останется прежним, когда можно его исправить трепанацией и набивкой. Во всяком случае, мне так сказали. 
Меня, по крайней мере, не отправляли в лагеря спортивной охоты. Я знаю, что некоторые из этих ребят годами живут в лесу, но я бы не хотел так жить, выжидая, постоянно оглядываясь, ведь в конечном итоге отряд охотников выследит меня и схватит, чтобы потом сделать из меня чучело, замариновать и повесить на какой-нибудь стене. 
В каком-то смысле можно сказать, я еще легко отделался. С тех пор как меня трепанировали, я зарабатывал себе на жизнь аферистским промыслом, прокладывая маршруты от Кранч Юнайтед© до Пыльного Котла. Думаю, у меня есть нюх на хорошие сделки. И я бы не назвал потерю стольких клеток мозга ради свободы плохим обменом. 

14

Солдаты миссии Нового Королевства Юта, может, и выглядят как кучка вчерашних куриных стрипсов, но не дайте чистоте их рубашек обмануть вас. Могу поклясться, что видел однажды, как четырнадцатилетняя девочка выпотрошила здоровенного бандита, не пролив ни капли крови на свою Библию. Она даже оставила открытку с соболезнованиями в его брюшной полости. Я еще подумал, что это красивый жест. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

За одну ночь буря уничтожила половину аванпоста: здания были разгромлены, крыши снесены, деревья выкорчеваны. Местные жители разбирали обломки с самого рассвета, набивая карманы всем, что плохо лежит, ставя на свои места дорожные указатели, оттаскивая ветки (на чем они даже умудрялись заработать немного денег).
Из-за переполненных цистерн основную магистраль покрывало шесть дюймов грязной воды под слоем человеческого мусора: старые проводные телефоны, которые не работали в течение полувека, пустые канистры и смятые пачки жевательной резинки со свежаком, использованные и неиспользованные презервативы. На улице загорелась проводка. Весь город провонял дерьмом, и я заметил несколько смывных бачков от унитазов, кружащих мимо нас в водоворотах. Какая-то женщина разбила лагерь, чтобы увести мокрых жеребцов, которые пришли к ней, все в грязи. Другая вылавливала сырые Синглс™, чтобы потом их перепродать. Барнаби был в восторге от качественно нового шведского стола, выуженного из мусора (поймал себе на завтрак полдюжины носков и несколько пластиковых пакетов).
– Что для человека мусор, для другого млекопитающего – закуска от шефа, – сказал он и произвел отрыжку, которая пахла нафталиновыми шариками.
Шквал повалил не только крыши. Кучка чернокрылых дронов лежала, погрузив свои разбитые хвосты в паводковые воды прямо за ураганным убежищем: теперь они уже ни на что не годились, кроме как на медный лом. Осматривая сплетение проводов и кусков стали, я обнаружил советские надписи: Рафиковой не потребовалось много времени, чтобы найти замену беспилотникам, которые Трэшер сбил над канализационным стоком.
Я должен был добраться до Грэнби и быстро.
Зеб и Ви стали ходить от двери к двери в поисках мертвяков и вернулись в середине утра, раздобыв двенадцать гнилобрюхов. Им придется раскошелиться на фургон со льдом, так как, тщательно собирая тела, они могут упустить свои драгоценные денежки из-за того, что вскоре тела начнут разбухать. Старая повозка исчезла – либо ее угнали, либо, что более вероятно, ее подхватил ветер и разнес в щепки.
Мы все вместе зашлепали по лужам главной улицы, направляясь к гниющему остову здания средней школы, где под открытым небом размещался рынок с его аптечными киосками и торговцами всяким крутым добром, поношенными футболками с заметными следами пота и визорами первого поколения. Какой-то унионист с древним американским флагом, повязанным в волосах, продавал в спортзале машины. На одной из стен все еще висела почерневшая баскетбольная сетка, напоминавшая жалкий клок лобковых волос. Это было огромное, мрачное место, набитое колесным транспортом. Здесь были конные повозки и велосипеды, продуктовые тележки и тачки, гольф-кары, оснащенные подвесными моторами, и древние мопеды, изъеденные ржавчиной, примитивные боты доставки и даже уцелевший гимнастический конь с блестящей гривой из медной проволоки, на котором имелся предупреждающий знак с напоминанием, что заправлять можно только Отбракованным рафинированным растительным маслом.
Там были тачки начала XXI века, красивые на вид, но не стоившие и выеденного яйца; груды металлолома, старые детали двигателей, охлаждающие жидкости и смазки, колеса и спицы от колес, провода для прикуривания, запасные батареи и даже бочки с бензином.
Я бродил по лабиринту колесного транспорта, выставленного на продажу, пытаясь отделаться от мрачных мыслей. «Прыг-Скок» уже проник на Пригорок. Сколько других мест он успел охватить? Что же будет, когда Рафикова решится на войну?
– Ты расстроен, – заметила Рамми. Я не слышал, как она подошла ко мне сзади. – Я поняла это по твоим рукам. Ты стиснул их в кулаки.
Я заставил себя улыбнуться.
– Молодец!
– Благодарю. – Она перестроила свой интерфейс, изобразив улыбку. Это было что-то новенькое. В дороге она стала учиться стремительными темпами. – Я слышала, что новому поколению гораздо легче распознавать мимику и позы тела, поскольку их алгоритмы намного сложнее. Есть еще так много вещей, которых я не понимаю.
– Каких, например? – спросил я.
– Например, «расстройство», – ответила она. – Можно расстроить планы, брак или пианино. Есть так много различных определений. «Беспорядочный», «невменяемый», «нервный», «раздражительный». Так какое же из них тут подходит, а, Траки Уоллес?
– Все вышеперечисленные, – сказал я. – Ну, кроме «невменяемого». Я не невменяемый. По крайней мере, пока.
Она покачала головой:
– Порой кажется, я никогда не смогу до конца понять людей.
– Твое счастье, – сказал я.
На дальней стороне торгового зала, где раздвижные двери впускали внутрь толстые куски солнечного света цвета маргарина, я присел на корточки, чтобы полюбоваться сверкающими колесными ободами пятидесятилетнего трактора «Джон Дир», которому уже никогда не придется вспахивать землю.
Каждый обод был большим, как две головы Малыша Тима, и таким же блестящим. Выхлопная труба походила на средний палец, на колесах стояла новая резина, а капот был окрашен в зеленую и желтую полоску, что напомнило о плотоядных пчелах, которые якобы превращали в фарш плантации Конфедерации.
– Он красавец, не правда ли?
Я резко обернулся, услышав тихий голос позади себя. В пятне солнечного света стоял самый белый паренек, которого я когда-либо видел: белокурые волосы, брови и ресницы, белая рубашка без заметных пятен грязи, даже белые носки. Белые парные  носки. Я не видел парных носков уже лет десять.
– Да, – сказал я, игнорируя зуд в голове, сообщающий, что я где-то уже видел этого паренька. – И всего за пятьдесят пять тысяч кранчбаксов, хорошая сделка. Можете ли вы себе представить, как этот драндулет станет вашим?
Мальчик подошел поближе. Его начищенные до зеркального блеска туфли оказались прямо возле того места, куда я присел.
– Единственная валюта, которая имеет значение, – это Божья милость, – сказал он.
И после этого зуд в моей голове словно рукой сняло: я понял, этот пацан был Дружелюбным ополченцем.
Я хотел, было, закричать, но тут язык у меня во рту превратился в чугун. В любом случае было уже слишком поздно. Когда я встал на ноги, через раздвижные двери по одному входили десятки пехотинцев, все в безупречно белых рубашках и чистых носках. Я понятия не имел, как вообще можно было достичь такой чистоты. Даже президенту Бернхему не удалось до конца избавиться от грязи из-за загазованности воздуха и той серости, которая проникала в каждый изгиб и складку ткани.
Но Новое Королевство Юта не страдало из-за нехватки денег (это было и так понятно по их арсеналу: каждый из миссионеров имел при себе кобуру с первоклассной пушкой, патронную ленту, новехонькие пистолеты, винтовки).
При этом ни один из них не забыл сказать «извините». Некоторые из них кивнули мне и улыбнулись, а одна девушка даже сделала комплимент моему визору. Они в самом деле были самой милой армией на свете.
В такой ситуации люди обычно говорят: «Лучшего способа умереть и пожелать нельзя».
Двадцать, двадцать пять, тридцать, тридцать пять… К тому моменту, когда вошел последний из них и cо щелчком, прозвучавшим подобно ружейному выстрелу, закрыл за собой двери, я насчитал сорок два миссионера. Едва исчез единственный клин солнечного света, освещение в спортзале стало похожим на мутную зелень зараженной мочи.
Мы были в ловушке.
Я едва мог нормально соображать сквозь пульсацию ужаса в голове.
Владелец магазина откашлялся.
– Вам здесь не рады.
– Я не хочу вам перечить. Но Воинам Господа рады везде, – сказал Старшой, которому я дал бы лет двадцать. – Ему принадлежит весь мир.
– Мой кулак принадлежит твоей сраке, – выдала Ви. – Как ты смеешь упоминать эту мерзость здесь, перед Его Нечестивостью и Его самыми преданными слугами?
Барнаби застыл. Шерсть козла была достаточно белой, чтобы он мог слиться с толпой пехотинцев, но теперь один за другим все миссионеры повернулись в его сторону.
– Что ж, – сказал он. – Нет нужды во всей этой ерунде с Нечестивостью…
Когда Барнаби заговорил, ополченец резко ахнул. Как будто какой-то великан одним махом выбил из него дух. В тысячный раз я пожалел, что у меня нет никакого  оружия, даже чертовой вилки.
Старшой быстро пришел в себя.
– Кажется, мы оказались в нужном месте. Как сказано в Писании, «Уверовавших будут сопровождать сии знамения; именем Моим будут изгонять бесов и будут говорить новыми языками» .
Пузан закрыл уши руками. Ви с шипением выдувала воздух меж двух своих самых здоровых зубов.
– Не морочь нам головы, мальчик, – сказал Зеб. Он еще не достал оружие, но расстегнул куртку так, чтобы были видны ремень и все его ленты с патронами. – Катись обратно в свое, с позволения сказать, королевство и прихвати с собой этих малышей, пока я не отправил вас в Священное адское пламя.
Старшой не отреагировал. Он все еще косился на Барнаби, как будто пытался понять, как скоро тот сгорит в Геенне огненной.
– Ходят слухи о бедствии на водохранилище. Работа речных электростанций застопорилась. Скопище черноглазых чудовищ, что летают на темных крыльях зла, чтобы нести дьявольскую службу. Бедствие безбожников и предвестников смерти…
– Смерти не нужен предвестник, поц, – сказал Зеб с ненавистью, которая исказила его лицо, сделав его еще более уродливым, чем оно было изначально. – Смерть прекрасно справляется сама.
– Так и есть. – Старшой улыбнулся. Он реально  улыбнулся, словно был рад, что они с Зебом хоть в чем-то пришли к согласию. – Но дьяволу нужны земные слуги. Вы же не станете отрицать, что служите ему?
– Мы служим Ему, взбиваем Ему подушку, делаем Ему массаж, если Он того пожелает. Но мы никогда не бывали к северу от территории картеля, – добавил он, прежде чем Старшой успел его перебить. – Мы ни капли не знаем ни о твоих черноглазых бедствиях, ни о твоем водном потоке. Почему бы тебе не выпить свои Библии, раз уж там есть все, что тебе нужно?
– Вода – это дар Небес, – спокойно сказал Старшой, и демоны опять застонали. – Она течет к нам, как она текла к Аврааму и его стаду в пустыне.
– Она течет к вам благодаря торговому соглашению с бандитскими землями, ушлепок, – выдал Зеб.
Старшой и не моргнул.
– Бог действует как через Триединства, так и через торговые соглашения.
– Слушай, парень. Если ты хочешь кипеша, ты его получишь. Но давай кое-что проясним. Нам насрать, пусть даже ты насмерть удавишься в пустыне. Мы не влезаем в ваши войны, мы не влезаем к вашим чудовищам, мы не влезаем ни во что, мы просто собираем трупы, пока они не сгнили. Comprende ? Так что заткни себе рот тампоном, потому что ты играешь на моих последних нервах.
– Пожалуйста, ребята. – Унионист либо вспотел через яйца, либо обмочился. – Я вас умоляю. Не могли бы вы выйти поговорить на улицу? Не хочу, чтобы вы тут устроили беспорядок…
Старшой выглядел расстроенным.
– О нет. Вовсе нет. Мы тоже не хотим беспорядка, – сказал он. Остальные миссионеры тут же выразили свое согласие с ним: – «Нет, никогда, разумеется, нет».  – Дело в том, что… как бы это объяснить? Это всегда так неловко в первый раз… по Божьему велению мы должны привести все Его создания к свету, поприветствовать их в Его любящих руках и разделить Его щедрость со всякой тварью. – И он в одно мгновение снял с ремня у себя за спиной «АК-47». – Или же отправить их никчемные души в адское пекло.
Повисло долгое молчание. Зеб откашлялся. Наконец Барнаби осторожно высунул голову из-за повозки.
– Простите, вы ко мне обращаетесь? – Он раздвинул десны, обнажив зубы, забитые фанерной щепой и останками жуков. – Я не уверен, что могу говорить на такие серьезные философские темы… В конце концов, я простой член ничем не примечательного вида Capra hircus …
– Непримечательного ? – Ви могла блеять почти так же хорошо, как и он. – Ты же Великий Люцифер, Князь Тьмы, который мчится на сернистых ветрах Ада и влечет за Собой страдания и беды!
Барнаби начал раскачиваться на копытах.
– Послушай, страдания и беды уже были здесь изначально, – сказал он. – Я не могу взять на себя ответственность за это… это не более чем имидж…
Старшой обернулся, чтобы посмотреть на него, и Барнаби, взвизгнув, умолк.
– Твой язык предает тебя даже сейчас, гнусное убожество. – В устах Cтаросты это прозвучало как комплимент. Мне хотелось заорать, крикнуть им, чтобы они отступили, сказать правду (наша единственная надежда остановить черноглазых чудовищ была заключена в сером веществе Барнаби), но язык прилип к зубам, и я знал, что никак не смогу заставить их себя выслушать.
Старшой продолжил:
– После того как я вытащу из твоего брюха кишки и спилю с твоей головы рога, я срежу все мясо с твоих костей, чтобы даже насекомые не смогли тобой полакомиться. Надеюсь, – он поднял свой «АК» чуть выше, – больно не будет.
– Это все ошибка! Ошибка! – Барнаби стоял на коленях и визжал, как сирена. – Я козел! Простой козел! Мио-тонический обморочный козел. Взгляни на меня! Через тридцать секунд я буду валяться на спине! Я буду отрыгивать куски металла! У меня нервный желудок! Я трус! 
Старшой замер. Все замерли. Было так тихо, что я слышал, как Трэшер трется промежностью об один из велосипедов (нервная привычка).
Наконец я набрал достаточно слюны, чтобы вернуть себе голос.
– Он говорит правду, – прохрипел я. – Он никто. Отпусти его.
– А ну приглуши-ка свой динамик, сопляк, или я сам заткну его гильзами от пуль. – Голос Зеба был подобен мгновению тишины, перед тем как торнадо сносит крышу. И затем, обращаясь к Барнаби: – Объяснись.
Барнаби шевелил губами не меньше десяти секунд, прежде чем из них вырвался писк.
– Я никто, – сказал он наконец. – Я ничто. Обычный непримечательный козел с энциклопедическими познаниями о творчестве Бодлера, я – жертва эксперимента!
– Ты лжешь, – сказал Орео. Но они выглядели неуверенно.
– Ты Князь Лжи. – Нихил стала еще зеленее, чем обычно.
– Я вообще не Князь чего бы то ни было. Ты разве не слушала? Меня создали в эпоху последней американской администрации. Я пациент, перенесший операцию мозгового сращивания, не более того. – Он покачал головой. – Послушайте, я не хотел вводить вас в заблуждение. Но когда вы все налетели на нас в лесу со своими мечами и всем таким прочим, болтая об обладателе-копыт  и боге-быстром-на-язык,  я не стал поправлять  вас, не так ли? Я имею в виду, я, может, и дальний родственник простого осла, но я не идиот , и я…
– Молчать! – впервые за все время Старшой повысил голос до крика. – Извините, – добавил он обычным тоном, – но теперь наша очередь.
В мгновение ока все снова выхватили оружие, появилась целая уйма стволов, тычущих, словно пальцы, сложенные в пристыживающем жесте. Целый частокол из оружия. Если кто-то откроет стрельбу, то и все остальные тоже откроют стрельбу.
– Как миссионер и представитель Армии Божьей, властью, данной мне Новым Королевством Юта, – рокотал в тишине голос Старшого, – я приговариваю каждого из вас к смерти.
Затем он нажал на курок, и весь мир взорвался.

15

Говорят, не оружие убивает людей, а люди убивают людей. Но наличие оружия определенно помогает. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

От взрыва у меня подкосились колени. Едва металл зазвенел о металл, взорвались деревянные тачки, перевернулись вверх дном повозки и опилки окрасили воздух в цвет древесной коры, я упал на линолеум.
Я перекатился между трактором и гольф-каром как раз в тот момент, когда пуля просвистела мимо моего уха, задев «Веспу» и оставив в топливопроводе вмятину размером с ноготь большого пальца. Трэшер в другом конце зала дернулся, когда пуля попала ему прямо в грудь. За его спиной на стене возник силуэт, похожий на гигантский отпечаток ладони, липкий и темный. Я заметил пару рогов, мелькнувших между машинами, и взмолился, чтобы Барнаби каким-то чудесным образом выжил, но тут миссионер заметил меня, и пришлось пригнуться, чтобы меня не подстрелили. Пуля пробила штукатурку за спиной и осыпала меня мягкой дымкой пыли.
Когда я снова поднял глаза, передо мной стояла девушка, лучезарная газель, ее волосы были собраны в конский хвостик, а в лицо мне уперлось дуло ее девятимиллиметрового иерихона. Ногти девушки были накрашены розовым цветом.
– Мне нравится твоя рубашка, – сказала она, улыбаясь. – Извини, что испачкали.
Но прежде чем она успела нажать на курок, половину ее лица отстрелили, забрызгав кровью стену, пол и даже мои штаны. Она рухнула вниз с глухим стуком и влажным шлепком, буквально повалившись на меня сверху, и я отполз назад. Мои кроссовки скользили по крови и коже, и тошнота подступала к горлу.
Я заметил Ви со снайперской винтовкой в пятидесяти ярдах от меня. Когда она подняла руку, чтобы помахать мне, четыре ее пальца исчезли, оторванные выстрелом.
Рука мертвой девушки сжимала пистолет. Я заставил себя взять его, отгибая ее пальцы один за другим. Было глупо сейчас об этом думать, но я вспомнил, как все были взволнованы, когда вышла третья часть «Мира в огне» с улучшенной технологией виртуальной реальности, и профессиональная лига геймеров отметила, что эта игра очень похожа на настоящий бой. Чушь собачья. Ни в одном симуляторе твою голову не трясет, как стальной барабан, и пот не стекает по яйцам, и желудок не выворачивается наизнанку. Ни в одном симуляторе нельзя почувствовать этот запах: кровоточащих внутренностей и опорожняющихся кишок, когда сквозь них проходят пули.
Появился еще один миссионер, и я, не раздумывая, нажал на курок. Пистолет дернулся, словно гимнастический конь, но миссионер получил пулю прямо в грудь, откинувшись назад с вытянутыми руками, точно Христос, которому они все поклонялись.
По крайней мере, за те десятки часов, что я провел, играя в «Мир в огне», я научился целиться.
Чья-то рука сжала мой локоть. Я обернулся, закричал и промахнулся лишь на дюйм, ударив Рамми пистолетом по интерфейсу.
– Тебе нужно спрятаться, – сказала она. Одна из ее линз была разбита, за осколками виднелось гнездо проводов. Несколько красных огоньков мигали над ее медными скулами.
– Что с тобой случилось? В тебя стреляли?
Она повернула голову.
– Осколки. Ополченец был недостаточно меток, чтобы убить меня. – Судя по ее голосу, ее это и в самом деле разозлило. – Послушай, Траки. Ты должен найти способ как-то выбраться отсюда.
Еще один залп заставил меня упасть на землю прежде, чем я успел спросить, как, черт возьми, мне сбежать, если оба выхода заблокированы. Ра-та-та: в трактор всадили столько пуль, что на мгновение он закачался на двух колесах, и мне показалось, он вот-вот рухнет на нас. Когда трактор снова опустился на землю, пассажирская дверь распахнулась.
– Иди, – сказала Рамми и подтолкнула меня. Я вскарабкался по лестнице-стремянке и влетел в трактор, нырнув с головой в кучу грубой выцветшей обивки кабины как раз в момент, когда пули застучали по капоту.
Обивка закричала и попыталась ударить меня по голове.
– Барнаби! – Я не мог в это поверить: маленький говнюк был все еще жив.
Будь у Барнаби руки, он схватил бы меня за плечи и встряхнул. Поскольку рук у него не было, вместо этого он боднул меня.
– Пожалуйста, вытащи нас отсюда. Мы все умрем.
– Разве ты не можешь просто пожелать, чтобы разразилась великая буря, о Нечестивый ? – Удар ниже пояса, конечно, но он это заслужил.
– Мне очень жаль. – Его глаза были так близко к моим, что я мог различить в них все оттенки золотого. – Извини, ладно? Я увлекся. «Ибо гордыня есмь путь к погибели человека».  Это из восьмой главы…
– Твоих мемуаров. Я знаю.
К моему большому удивлению, он начал всхлипывать. Из его ноздрей пошли пузырьки соплей.
– Послушай, перестань плакать. Пока что мы в полной безопасности. Мы переждем и уедем, как только рассеется дым…
Но не успел я произнести это слово, как по комнате прокатилось эхо. «Дым».  Это слово вернулось ко мне, подхваченное другими голосами: «Дым! Дым! Дым!..» 
Я поднялся на сиденье и увидел языки пламени, лизавшие опрокинутую машину. От резкого и едкого запаха у меня заслезились глаза. Я сразу подумал о бочках с нефтью, сложенных пирамидой у стены. Если туда попадет хоть одна искра…
Что ж. Это придаст совершенно новый смысл термину «горячие скидки».
– Пошевеливайся, – сказал я Барнаби, и мы в какой-то неловкий момент станцевали неуклюжее танго из меха и плоти. Я не поверил, когда мои пальцы сомкнулись на ключе. Никогда прежде я не водил такую старую машину, но знал основы вождения и сильно нажал на газ. Трактор рванул вперед и остановился. Я совсем забыл про переключение передач.
– «Отче наш, сущий на Небесах, да святится имя Твое…  – Барнаби набивал рот обивкой в перерывах между своей болтовней. – Если я пойду долиною смертной тени и не убоюсь зла…» 
– Будь любезен, закрой свою хлеборезку! – Я крутанул руль назад и включил сцепление. В зеркале заднего вида я видел, как огонь играет в классики по всему залу уже в десяти футах от пирамиды из взрывчатых материалов. Меньше чем через минуту мы все отправимся на небеса, или в ад, смотря кто во что верит.
На этот раз трактор врезался прямо в подержанный фургон со льдом, развернул его влево и сбил с ног другого миссионера. Руки так вспотели, что я едва справлялся с переключением передач.
– Давай, давай, давай, – бормотал я. На секунду двигатель недовольно зарычал, и мы застыли как вкопанные. Колеса трактора крутились, но мы не двигались с места.
И вдруг – вырвались. Рванули вперед, опрокинув гимнастического коня и разбив его на множество металлических частей.
Затем на капоте показалась окровавленная рука.
Я ударил по тормозам так резко, что Барнаби соскользнул с сиденья и оказался на полу.
– Остановитесь. – Миссионеру было лет тринадцать-четырнадцать. Тощий, как хлыст. Но его пистолет был самой здоровенной хреновиной, какую я видел в жизни; он был похож на совокупление, которым закончилось противоборство ружья для охоты на слонов и УЗИ.
– Во имя Отца, Сына и Святого Духа, я прошу вас, пожалуйста, остановитесь.
– Жми! – заблеял козел. – Жми! 
Но я не мог ехать. Я не мог даже тронуться с места. Если бы я это сделал, то, знаю точно, этот парень превратил бы мое лицо в фарш. И хотя он стоял, согнувшись, как крошка, опьяненная муншайном, целился он очень уверенно.
Я и правда не хотел сбивать его.
– Послушай меня, – сказал я. – Если не выберемся отсюда, мы все умрем. Тебе понятно?
Ресницы паренька были на удивление темными. Еще одна деталь, которую никак не могли передать симуляторы, это человечность. – Нет смерти для воинов Господа, – сказал он. – Только дом.
Гигантская тень позади него стряхнула с себя облако дыма и превратилась в Малыша Тима.
Я испытал невероятное облегчение.
– У тебя нет оружия, – сказал я. – Отпусти нас или мой друг у тебя за спиной свернет тебе шею.
Миссионер даже не обернулся.
– Соломенный человек? Он не причинит мне вреда. Он не сможет . Он заплатил за свои грехи и получит прощение Господа. Он будет жить.
Разумеется, он был прав. Малыш Тим не смог бы даже паука раздавить, хотя бы радиоактивного: процедура Соломления cделала свое дело.
– Никто из нас не выживет. Ты что, не понимаешь? – Вот в чем проблема всех этих фанатиков: в отсутствии здравого смысла. – Если бы ты только выслушал  меня, если бы ты только открыл двери…
Я не договорил. Трактор тронулся с места. И врезался прямо в паренька, да так, что его челюсть ударилась о капот, а пистолет выскользнул из руки и произвел куда-то в сторону серию выстрелов, которые так ни к чему и не привели. Затем он исчез под нами, и в момент, когда мы его переехали, раздался вызывающий тошноту хруст. Я посмотрел вниз и увидел, что козел кричит, бесконечно тянет одну-единственную гласную, а тем временем его копыто выжимает педаль газа.
Когда я поднял глаза, мы двигались прямо к стальной стене.
– Двери, Тим! – Мне пришлось высунуться в открытое окно, чтобы заставить его понять. – Открой эти чертовы двери! Двери! 
Может, он меня услышал. А может, просто догадался. Возможно, доктор Дж. К. Солома и избавил Малыша Тима от склонности к насилию и немалой части смекалки, но ему не удалось довести дело до конца. Тим кулаком выдернул защелку и плечом распахнул двери за мгновение до того, как мы успели их протаранить.
Пока мы проезжали мимо, он схватился за выхлопную трубу и вскочил на подножку.
– Ну и пылища, – сказал он, ухмыляясь, словно мы все были тараканами на чертовом пикнике. – Я давно не видел ничего подобного.
– Рамми. – Я вдруг понял, что мы оставили Рамми позади. – Мы должны вернуться за Рамми!
– Я здесь! – В зеркале заднего вида мелькнула стальная рука. Рамми зацепилась за крыло. – Цела и невредима!
Барнаби затрясло так сильно, что он c трудом сумел забраться обратно на сиденье.
– Слава Богу, – вздохнул он. – Я уже думал, что мы собираемся…
Остальная часть фразы потонула в мощном звуке, подобном удару кулака. По инерции меня отшвырнуло вперед на руль, и Тим чуть не свалился с ног. На нас обрушился дождь из обломков, разбив ветровое стекло, выталкивая нас из окон.
Это был адский взрыв. Но к тому времени, как я смог поднять голову, задыхаясь от привкуса расплавленного пластика, за нами не было ничего, кроме дыма и большой пустой площадки, полной искореженного металла. Ничто не указывало на победителя в этой схватке.

16

Одно из лучших мест для совершения сделок – растянувшееся на триста миль пограничное ограждение, разделяющее БХИ Тех и Техас. Трущобные районы появляются вдоль всей границы, подобно скоплениям бородавок, и каждый из них заполнен неудачниками, которые с волнением ждут разрешения какого-нибудь миграционного вопроса. Просто остерегайтесь налоговиков Блайта, или они сдерут с вас свои двадцать пять процентов. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Мы ехали целых восемь часов, прежде чем у трактора лопнуло переднее колесо. К счастью, это случилось на пологом участке проселочной дороги, который, очевидно, расчищали какие-то пройды. Мы проехали еще с полмили, но потом пришлось вылезти.
– «Когда дьявол дает тебе лимоны, прысни соком в глаза ребенку»,  – торжественно процитировал Барнаби.
– А как быть, если он дает тебе говорящего козла? – огрызнулся я. – Потому что я очень проголодался.
К счастью, после этого он замолчал.
Малыш Тим предложил нам разобрать трактор, прежде чем бросить его на дороге. Мы могли сбыть нужные детали в Грэнби и получить таким образом дополнительную выгоду из этого драндулета: я не знал, сколько времени пройдет, прежде чем агенты Федеральной Корпорации найдут меня.
Когда мы проезжали мимо скопления зданий Прежнего Мира, ныне приспособленных для туристов и головорезов, которые следовали по этому маршруту, дорога сперва стала гравийной, а затем асфальтированной. Центр Грэнби оказался куда больше Пригорка: кроме привычных мест отдыха для туристов здесь были невзрачные офисы миграционных служб и пограничные полицейские участки, голограммы, выкрикивавшие дорогу к СиП Плаза и Поясу Биотех, портальные кафе с платным доступом, чьи сотрудники вдыхали пар электронных сигарет на улице на фоне полутемных интерьеров, Отдел контроля качества и управления продовольствием, службы доставки и грузоперевозок.
Владельцы гостиниц смотрели на нас с парадных ступеней и жевали жвачку со свежаком. Фармацевты торговали медикаментами, лекарствами от всех болезней, бальзамами, мылом, настойками и порошками, а также маленькими бутылочками канадского воздуха – навязчивая идея, пришедшая из Мексиканского залива. Станция отгрузки и доставки отправляла посылки по всему континенту на спинах дронов из плоти и крови, которым платили пенни за фунт. Полдюжины валютных брокеров выкрикивали цены и предлагали купить, продать, обменять. На дороге перед базаром здоровья, рекламировавшим кровь на продажу и специальные прививки от столбняка (две по цене одной), толпилась длинная очередь из покупателей. Фирменные магазины были забиты товарами, которых я никогда раньше не видел. Здесь были огромные фиолетовые радиоактивные фрукты из Халлоран-Чьянга, Антивозрастные буч-крекеры™ с отрицательным числом калорий от Настоящих друзей© с севера, Кофеиновые батончики для повышения производительности от Синопек-ТеМаРекс аффилиэйтед, копченые рыбьи кишки и жареные тараканы из Российской Федерации. Судя по всему, полдюжины стран платили Блайту за право торговать здесь.
Я никогда не видел так много разношерстного народа. Андроиды всех моделей и поколений; аферисты, что пытались игнорировать требования ботов-полицейских предоставить действующие пропуска; стайки девочек, что летели куда-то, хихикая; межвидовые группы птиц, кошек и лис, которые шипели друг на друга с противоположной стороны улицы. А возле гендерно-нейтрального хостела несколько человек повздорили из-за права называть себя андроидом. Две идеальные десятки проталкивались через толпу, двигая бедрами в унисон, и лишь когда они оказались почти над нами, я заметил металл, скрытый под их кожей от «Нью Скин™», и понял, кто они такие.
– Секси-Раамы, – прошептала Рамми. – Не смотри, – сказала она, когда я начал оборачиваться. – Они заполучат твой бумажник и одежду прежде, чем ты успеешь моргнуть. Их так запрограммировали.
В переулках шныряли люди с бегающими глазами, жующие свежак, на оружейных складах продавали всякое крутое добро, о котором я даже и не мечтал, миграционные консультанты, обмен валюты – вся эта жизнь, вся эта суета стекались к границе, к знаменитой невидимой стене, охраняемой двумястами тысячами техасских ополченцев-добровольцев, которые открывали стрельбу при первых признаках опасности. Даже издалека мы слышали «ра-та-та» – ритмичный звук их стрельбы.
Мы сбыли свое добро в лавке старьевщика за полцены. Милый маленький робот-охранник, сделанный из кованого сплава, предложил нам выбраться из торгового района, если мы хотим найти место, где переночевать, поэтому мы отыскали какой-то вшивый мотель под названием «Старлайт». Это была грязная ночлежка в стороне от главных улиц, явно рассчитанная на даймоманов и бабников, которые не раз заглядывали к Секси-Раамам.
– Сколько стоит снять номер? – спросил я у портье.
– По-разному, – ответила она, даже не потрудившись оторваться от своего визора, на котором что-то увлеченно смотрела. Она была невероятно толстой, и кожа на ее лице облезала, что было следствием попытки завязать с ознобином. – Есть комнаты на полчаса, час или на ночь. Вам нужны двухместные номера, это стандартный прайс. Кроме того, вам придется заплатить вдвойне. И дополнительная плата за козу, плюс плата за уборку, если устроите беспорядок.
– Извините, – сказал Барнаби. Это привлекло внимание женщины. – Я хочу, чтобы вы знали, что козы, в целом, исключительно чистоплотный вид, а я образец безукоризненной личной гигиены.
– Он что, говорящий, да? – Женщина улыбнулась. Ее зубы были скученными и слишком крохотными для такого рта. – Требую дополнительную плату. Не терплю никаких жалоб на шум. Сто кранчбаксов за каждого.
– Сто кранчбаксов ? – Это же почти весь наш запас кранчбаксов, даже если учесть деньги, вырученные от продажи запчастей. – Вы, верно, шутите, да?
Она пожала плечами.
– Горячий сезон. Парни из Техаса никого не пропускают через границу, особенно после всей этой недавней кутерьмы и разговоров о парнях Боузмана, Уилле Дирк и ее Заклинателях Змей, которые убегают на юг и мстят. – Неудивительно, что мы слышали столько выстрелов со стороны границы. – Но я еще подумаю о скидке. Как зовут твоего друга?
Ее взгляд скользнул через мое плечо к Малышу Тиму. Потолок был таким низким, что его голова почти касалась светильников.
– Меня зовут Малыш Тим, мэм. – сказал он. – Очень приятно.
– Это мы еще посмотрим, пугало. – Она наклонилась вперед, и ее груди растеклись по столу, словно сдутые подушки безопасности. – Говорят, из-за резекции мозг становится как обмякшие макароны. Так ты у нас, значит, идиот, да?
Тим улыбнулся.
– Именно так, все верно. Конченый идиот.
Она наклонила голову, словно хотела попробовать его на нюх.
– Говорят, от резекции может еще кое-что  обмякнуть, – сказала она.
Малыш Тим ухмыльнулся еще шире.
– Знаете, мэм, нельзя угадать девять раз подряд.
Она положила обе руки на стойку и встала. Это было невероятное зрелище. Она была похожа на Вулкан Мертвой головы с седьмого уровня из игры «Мир в огне», который мы с Аннали пытались пройти шесть месяцев подряд, в те времена, когда еще играли в игры. Это было словно извержение человеческой плоти. Трудно себе представить, что один-единственный человек может достигать таких необъятных размеров.
– Мы уединимся ненадолго, коротышка, – сказала она мне, выползая из-за прилавка. – Поговорим о тарифах, когда я закончу.
Портье исчезла вместе с Малышом Тимом в подсобке и отсутствовала около часа. К тому времени, как они вернулись, я знал четыре разных способа связать Бога  и интимные отношения  вместе в одной фразе, и она претерпела серьезную личностную перемену: уступила нам угловой номер за половину цены, а второй номер отдала бесплатно.
– Если тебе что-нибудь понадобится, просто позвони и спроси Мамашу Шухер, – сказала она, бросая мне в ладонь пару ключей, липких от пота. Я почти ожидал, что она свернется калачиком на столе и начнет мурлыкать.
Лифт не работал (кто бы мог подумать).
– Что ты с ней сделал? – спросил я Малыша Тима, когда мы начали подниматься на четвертый этаж. Лестница была узкой и усыпанной всяким хламом. Мы протискивались мимо старых матрасов, от которых несло ознобином, все еще сваленных в кучу на лестничных площадках, а также скрипящих под ногами пустых пуринов и старых таблеток хлора.
Малыш Тим похлопал меня по спине, чем едва не сбил с ног.
– Женщины хотят только одного, Траки. Даже такое глупое старое пугало, как я, знает это.
Я задумался.
– Секс?
Он рассмеялся.
– А ты смешной. Тебе кто-нибудь об этом говорил?
– Нет.
Мамаша Шухер выделила два смежных номера на верхнем этаже, где нас не беспокоили постояльцы с почасовой оплатой, которые размещались в более дешевых номерах под нами. Барнаби предпочел бы спать с Малышом Тимом – вероятно, потому, что знал: я придушу его, как только он попытается начать цитировать свои мемуары, – и поэтому со мной поселилась Рамми.
Наш номер оказался даже больше, чем ожидалось, и чище, хотя на ковре были следы подпалин, а в раковине валялся использованный шприц.
Я долго стоял под душем, зажимая нос от слабой аммиачной вони: повсюду висели оповещения, что вся вода в водопроводе закачивалась из очистных сооружений. Я смыл со своей одежды пыль и брызги крови и повесил ее сушиться на карниз душевой занавески, затем надел серьги-гвоздики, которые украл из грузового отсека скоростного поезда.
Мне впервые представилась возможность внимательно изучить повреждение, нанесенное глазу Рамми. Новости были неутешительные. Ей понадобится новая линза и кто-то, кто разбирается в электропроводке. Конечно, в Грэнби были ремонтные мастерские, но я не знал, сколько времени уйдет на то, чтобы заменить ей глаз, и был уверен, что ни один из нас не сможет на него раскошелиться.
– Прости, Рамми, – сказал я, как можно аккуратнее скручивая провода и скрепляя их резинкой. – Это все, что я могу сделать.
– Ну и ладно. – Ее оставшийся глаз медленно запульсировал голубым. – Это мое первое боевое ранение, не так ли?
– Думаю, да, – ответил я.
С помощью кусков туалетной бумаги, напоминающей по текстуре ссадины, я помог ей вычистить из сочленений грязь, которая была даже внутри батарейного отсека. Осколки битого стекла попали под покоцанные солнечные панели. К счастью, они легко снимались и я смог извлечь обломки. Пластик в ее коленных суставах был таким жестким, что она едва могла согнуть колени, чтобы сесть. Я взял из ванной полотенце размером с носовой платок и, несмотря на то, что оно оставляло пятна, вместо того чтобы их счищать, стал ее протирать, но продолжал думать о Мамаше Шухер и пугале и о том, что Малыш Тим сказал мне тогда, когда мы поднимались по лестнице.
– Как думаешь, что Малыш Тим имел в виду, – спросил я, – насчет того, что женщинам нужно только одно?
С минуту Рамми молчала. Я слышал, как успокаивающе гудит ее система обработки данных.
– Если трезво смотреть на вещи, это просто не имеет смысла. Людям нужно много всего, даже женщинам, которые, будучи органическими особями, нуждаются в пище, кислороде, сне и целом наборе химических соединений и питательных элементов. Поэтому, я полагаю, он говорил это в переносном смысле, а может, и иносказательно.
– Мне кажется, он говорил о чувствах, – сказал я.
У Рамми на интерфейсе зажглось несколько огоньков.
– Тогда, наверное, я не лучший советчик. – Мне показалось, она попыталась улыбнуться, но голос у нее был расстроенный.
Она повернулась так, чтобы я мог добраться до ее спины. Повреждения оказались серьезнее, чем я думал. Несколько накладывающихся друг на друга стальных панелей оказались сдвинуты под неестественными углами, другие были помяты или деформированы. Я почти боялся к ней прикоснуться. Я аккуратно провел пальцем вдоль одного из ее сочленений, поврежденного сильнее остальных, того, которое должно было лежать плашмя, а теперь покрылось вмятинами и погнулось, словно лопатка у человека.
– Все нормально, – сказала она. – Ты не сможешь причинить мне вред.
Я работал не спеша, полировал и вытирал, прочистил все швы. Я почти боялся вида всех этих составных частей, настолько хрупкими они мне казались. Я как-то читал, что даже самые примитивные андроиды состоят из более чем десяти миллионов микросхем.
– Поколение, которое появилось после меня, было первым, получившим кожу от «Нью Скин™». – Ее голос казался более нежным и хриплым, чем обычно, словно решетка динамика была чем-то забита. – Говорят, их сенсоры настолько высокотехнологичны, что последние модели способны различать направление ветра. Они могут чувствовать боль и силовое давление… А также удовольствие.
Я вдруг понял, как близко друг к другу мы сидим. Я осмотрел полировку ее листового металла и то, как тихо жужжала ее система операционных программ и как ее кулеры циклически гоняют теплый воздух. Она была настолько горячей, что я не мог заставить себя до нее дотронуться.
– Хотела бы я, чтобы меня изготовили чуточку позже. – Теперь Рамми говорила так тихо, что я едва мог ее расслышать из-за шума кулера. – Просто чтобы я могла понять. Чтобы я могла почувствовать…
Она умолкла. Я резко встал.
– Мне нужно зайти на портал, – выпалил я. Это было первое, что пришло мне в голову.
Ее уцелевшая линза казалась более крупной, чем обычно. Я увидел в ней свое отражение, четкое и бледное. У меня был виноватый вид.
– Здесь есть доступ к интрасети.
– Недостаточно быстрый, – ответил я. – Мне нужен широкополосный доступ.
Повисла жуткая тишина. Я схватил свой рюкзак. Я даже смотреть на нее не мог.
– Прости, – сказала она, и готов поклясться, она выглядела обиженной. – Я тебя расстроила?
– Ты не сделала ничего плохого. Все в порядке. Я в порядке. – И пулей вылетел в коридор, захлопнув за собой дверь.
Я перевел дыхание, только когда оказался на улице.

* * *

Солнце скрылось за вспышкой техасской нефтяной дымки. На улицах было ничуть не меньше народа, чем раньше, но атмосфера стала другой. Многие магазины были уже закрыты, а открытые не имели вывесок: притоны для курильщиков крэка и ознобина, ветхие ночлежки для сексуальных утех, бары, что разносили по улицам алкогольный смрад, аптечные лавки, забитые таким разнообразием товаров для вуду, магии и ядерного колдовства, какое только можно себе представить.
Улицы Грэнби кишели типичной ночной швалью: стихийными магазинами и продажными девками, гендерно-нейтральными зе и всевозможными трансами. Бабаи из личной охраны Блайта козыряли своим неприметным оружием, грейслендеры напевали псалмы, и даже солдаты Конфедерации шлялись по округе, выискивая то-что-было-потеряно-четыреста-лет-назад. Прихожане набивались в молитвенные дома, где пели песни о спасении под мелодии бита из автомикса. Торговцы оружием и жулики изучали улицы в поисках легкой добычи. Компания детей из «Carnivale Moribundi» на углу снова и снова звонила в свой колокольчик, сверкая глазами из-под краски на лицах. Из баров пеной текла музыка, проститутки перекликались друг с другом через высокие окна борделей над улицей, даймоманы кричали о том, как же им кайфово, а в темных углах всхлипывали маленькие ознобиновые дети с мутными глазами и дергающимися руками. Угрюмые священники грозили адом, демоны из Армии Дьявола его возвещали, а красивая девушка с фиолетовым ирокезом прислонилась к голограмме и курила старомодную сигарету, загораживая собой новостную ленту.
Я ковылял вниз по улице в поганом настроении. Я ни разу не намекнул Рамми, что она мне нравилась. Я ранил ее чувства. И теперь, проходя мимо группы Секси-Раамов с их роскошными округлыми грудями от «Нью Скин™», выпирающими из блузок, чьи искусственные ресницы трепетали на фоне идеальных румяных щек, а ноги были настолько длинными, что походили на лестницы, по которым я поднимался, я не мог не задаться вопросом: неужели они тоже втайне гнались за вещами, которых не могли получить?
– Любовь на продажу, сладенький, – сказала одна из них, и голос кончиком пальца пробежал у меня по спине. – Все самые модные позы, поворот на 360°. Особый вакуумный отсос и новые средства управления гибкостью.
Я свернул за угол. Я солгал, что мне был нужен доступ к порталу, чтобы выскользнуть из комнаты, но решил, что мне не помешало бы и в самом деле залогиниться.
Президент Бернхем сказал, что его агенты сами меня разыщут, а пока я мог бы устроиться на время в одном месте. «Кролик в притоне блудниц».
Я рванул прямо к точке доступа под названием «Игротека», головокружительно огромной, с разноцветными огнями и музыкой. Витрина была простым интерфейсом с непрерывным списком товаров, рекламных акций и цен. Я увидел, что вышла новая – восьмая – часть «Мира в огне», и ощутил боль разлуки с Аннали и Джаредом, резкую и внезапную, как удар с ноги.
Я зашел внутрь, заплатил за шестидесятиминутный пакет неограниченного потока данных и стал пробираться сквозь сутолоку омерзительного вида подростков, толкающихся в своих костюмах-симуляторах, и скрюченных стариков, ищущих угол, где они могли бы погонять шары в онлайн-борделях, пока никто не видит. Я нашел свободное кресло, погрузился в кожзам и надел на глаза визор.
Но когда я попытался открыть свой корпоративный канал, замигал код ошибки.
Сообразив, что случайно вышел из системы, я прокрутил лендинговую страницу Кранч Юнайтед© и попытался авторизоваться. Не сработало; я закрыл и перезагрузил браузер. Но когда даже это не сработало, я, будучи на грани паники, перезагрузил сам визор . Мой рабочий стол теперь стал стандартным, шаблонно-синим, как чистое небо.
В воображаемом пространстве в нескольких дюймах от моего носа плавало все то же сообщение об ошибке: «ОШИБКА БЕЗОПАСНОСТИ 909. ОБРАТИТЕСЬ В СЛУЖБУ ТЕХНИЧЕСКОЙ ПОДДЕРЖКИ».
Мои щеки вспотели. Я опустил козырек на шею, чтобы прикрыть лицо ладонью, и увидел толстяка, окидывающего меня взглядом. Даже при том, что он имитировал секс со спинкой своего стула, его глаза были полны жалости, как будто у меня были большие проблемы.
Самое печальное, что он был прав.
Мне не нужно было обращаться в Службу технической поддержки, чтобы узнать, что означает ошибка безопасности 909.
В Кранч Юнайтед© меня заблокировали.
Если раньше я был в безвыходном положении, то теперь мне пришел конец. Блокировка.
Забанен. Девять-ноль-бля. Все мои снеп-фото, каналы, стримы и взрывы стерты. Каждая видеозапись, где у Джареда случился приступ аллергии, каждый стоп-кадр из игр «Саанви», каждый интимный момент, который я заснял, пока Аннали не обращала на меня внимания (когда она ковырялась в зубах или отключала что-то в своей голограмме), каждое снеп-фото, напоминающее мне о сияющем мамином лице, – все было стерто, уничтожено, удалено с сервера.
Мои коллажи, компиляции, ленты сообщений, воспоминания – вся моя жизнь  – были стерты одним нажатием кнопки.
Должно быть, произошла ошибка. Возможно, новые файерволы Федеральной Корпорации выкинули меня случайно. Я снова надел визор и открыл какой-то новостной канал, спонсируемый БХИ Тех. К счастью, БХИ Тех – одна из тех хитрожопых стран, которые меняют своих союзников быстрее, чем успевают обновить исторические голограммы, – имела одну из самых обширных портальных сетей в мире.
Новости оказались хуже, чем я думал. Ночные беспорядки, устроенные акционерами, убедили президента и генерального директора Бернхема временно отойти от руководства. Дакоты трубили о дипломатическом кризисе, потому что четыре ее энергетических царька были задержаны в Кранч 122, в центре временного содержания на берегу Эксон-Миссисипи, где когда-то размещались беженцы от шторма. Настоящие друзья© с севера отозвали обоих своих послов в Новый Нью-Йорк, и Федеральная Корпорация распорядилась немедленно провести проверку всех иностранцев, находящихся в стране по временной визе, что заставило половину континента заговорить о нарушениях прав человека. На фотографиях с границы были видны выставленные повсюду усиленные кордоны. Кранч 407 оказался в списке корпоративных филиалов в состоянии чрезвычайного положения, наряду с Кранчтауном 202, который граничил с Содружеством и был в состоянии чрезвычайного положения с тех пор, как я себя помню.
Заместитель Паула Муньес, директор Отдела по связям с общественностью и маркетингу «Кранч», выступила с мрачным заявлением, предупреждая о возможности новых нападений и обвиняя иностранного агента в саботаже скоростного поезда. Кранч Юнайтед© предлагает награду за любую информацию, которая приведет к аресту террориста.
Я открыл рассылку пиар-службы, ожидая увидеть старую фотографию Яны Рафиковой.
На секунду весь мир погрузился во тьму. Сердце стучало в ушах. Меня ослепил туман ужаса.
Когда все прояснилось, я оказался там (во всяком случае, моя голограмма оказалась). Изображение было взято из моего старого корпоративного удостоверения личности. Оно смотрело на меня недобрым взглядом, опухшее, как гнойный прыщ, а прямо под ним были четыре ярко-красных слова: «Разыскивается, живым или мертвым».

17

Проблема с каналами интрасети в том, что все они под завязку набиты дерьмом, словно фекальные баки. Я знаю с полдюжины стран, которые хвастаются тем, что выиграли последнюю Олимпиаду, – и у них даже есть новостная статистика, чтобы это подтвердить! 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Не знаю, как долго я так сидел, пытаясь понять смысл этих четырех сверкающих слов, пытаясь заставить их изменить свое значение. В конце концов портал меня выкинул, поскольку я превысил лимит почасовой оплаты.
Мои мысли съежились, подобно старой мыльной пене, размазанной по стенке общественной душевой. Я так дрожал, что с трудом смог позвать оператора трафика, который выглядел почти как перепрофилированный скватбот, чтобы продлить сеанс еще на один час.
– Это будет стоить десять блайт-нот, – ответил бот и предложил мне нажать кнопку, похожую на нос, для обмена валют. Я едва не упал со стула: сумма в десять блайт-нот была эквивалентна почти сорока кранчбаксам.
– Но час назад было всего пять  кранчбаксов, – возмутился я.
Оператор весело мигнул лампочками.
– Один час стоит пять кранчбаксов, – сказал он, аккуратно переходя на нужную валюту. Он был умнее скват-ботов, это точно, да и сороконожек тоже. – Каждый дополнительный  час стоит сорок кранчбаксов.
Я был готов поспорить, что именно так Блайт не давал зависимым от вирт-порно съедать весь сетевой трафик.
– Это грабеж.
– Sie scheinen Schwierigkeiten zu verstehen. Möchten Sie Ihre Sprachauswahl ändern,  – весело предложил бот. – Wenn Sie unsere AGBs überprüfen möchten …
– А давай ты вместо этого выучишь математику? – У меня не было возможности заплатить за еще один час в сети такие деньги, поэтому я вскочил с кресла, испытывая острое желание ударить его по интерфейсу. Но этот робот был примерно на семнадцать поколений старше тех моделей, которые могли испытывать боль.
Водоворот шума, запах электронных сигарет, пары муншайна – все это вызывало у меня головокружение. Сколько стран было вовлечено в охоту за моей головой в эту самую минуту? Сколько людей жаждало нажиться на предложенном вознаграждении? Даже в темноте, окруженный голографическими экранами и погружными резервуарами для виртуальной реальности, я чувствовал себя ужасно уязвимым, как будто кто-то разделал меня на органы для медицинской фермы. Я подумал о тех мерзких глазных яблоках, которые Бернхем держал у себя на столе, и о том, как они снова и снова вращаются в своей мутной жидкости. Теперь я чувствовал себя так, будто меня окунули головой в эту банку.
Я надвинул визор на глаза, на этот раз радуясь тому, что он такой массивный, и, выходя за дверь, накинул капюшон своей толстовки. Факты, которые имелись у Совета директоров, были неверны – возможно, у Рафиковой даже были внедренные агенты, которые обвинили во всем меня. Но раз президент Бернхем исчез, чтобы реабилитологи из КС поработали над его имиджем, то кто мне поможет?
Я был настолько погружен в свои мысли, что едва не сбил с ног девушку с фиолетовым ирокезом, стоявшую прямо за дверью.
– Ты поаккуратней, – сказала она и наклонилась, чтобы подобрать старомодную сигарету.
– Извините, – пробормотал я. – Я вас не заметил.
Я повернулся к толпе. Но не успел пройти и четырех футов, как она снова меня позвала.
– Не стоит тратить деньги в таких заведениях. Ты никогда не найдешь там того, что ищешь.
Я медленно обернулся, и она выпустила мне в лицо струю дыма. На ней были потрепанные джинсы, поношенные ботинки и кожаная куртка, которая, пожалуй, понравилась бы Зебу. Потом до меня дошло, что я уже видел ее раньше: в тот раз она стояла, прислонившись к рекламной голограмме.
– Откуда ты знаешь, что именно я ищу? – cпросил я и сразу же подумал о президенте Бернхеме и о том, что он сказал мне: «Мы сами тебя разыщем ». С уходом президента Бернхема это была моя единственная надежда.
Правда, она не очень-то была похожа на агента. Но хорошие агенты никогда не похожи на агентов.
Она улыбнулась. У нее были очень хорошие и очень ровные зубы, за исключением одного, изогнутого, словно клык животного.
– Пойдем, – сказала она и спрыгнула с тротуара на дорогу.
Я остался на месте.
– Пойдем куда? – Я знал, что в чужом городе нельзя доверять незнакомомым людям. Даже если они были моего возраста. Даже если они были милыми. Даже если их ногти были украшены наклейками с крошечными черепами.
– Кто тебя послал?
Она даже не обернулась. Но я знаю, что она меня услышала, потому что подняла руку и помахала сигаретой.
Я колебался всего секунду, прежде чем нырнуть в толпу вслед за ней. Мне всегда нравились девушки с накрашенными ногтями.
Она то входила в поток пешеходов, то выходила из него, лавируя между мопедами, скутерами и водителями тачек из проката. Она не давала мне возможности задать дополнительные вопросы и не стала притворяться, что хочет со мной поговорить. Она оглянулась всего один раз, просто чтобы убедиться, что я все еще иду за ней.
Налево, направо, снова направо. Вскоре дороги превратились в улицы, а улицы стали переулками. Здесь скучающие девушки в освещенных окнах кого-то ждали или занимались своими делами, скрытые за задернутыми занавесками. Тротуар потрескался от сорняков и красной пыли, летевшей из Аризоны, и я начал жалеть, что последовал за ней. Незнакомка не была похожа на продажную девку и пока что не пыталась меня убить, но, возможно, она просто не хотела спешить или же вела меня к кому-то, кто ей заплатит.
Как раз в тот момент, когда я решил развернуться и уйти, девушка остановилась перед другой точкой доступа, которая была в тысячу раз более грязной и угнетающей, чем «Игротека». Несколько тяжеленных подержанных визоров были свалены в кучу в окне рядом со статичной табличкой с ценой за минуту доступа к порталу. Я не мог понять, зачем она тащила меня через Грэнби ради такой дыры, тем более что цены здесь были ненамного ниже тех, что были в «Игротеке».
Однако и на этот раз, прежде чем я успел задать вопрос, она ускользнула внутрь.
Теперь я уже не боялся, а просто злился.
Внутри было темно, пыльно и столь же уныло, как казалось с улицы. Пахло электронными сигаретами и Рыбными палочками™. В обшарпанном кресле, с визором на голове, уютно устроился один-единственный посетитель. Похоже, он играл в какую мультиплеерную игру. Судя по тому, как он реагировал, это могла быть «Месть» или «Мир в огне». У парня за стойкой были сальные волосы, зачесанные назад, вероятно, затем, чтобы компенсировать огромную лысину на макушке. Но девушка приветствовала его, как старого друга.
– Здорово, Ловкач, – сказала она. – Как идут дела?
– Сама видишь. – сказал он, не поднимая глаз. На нем не было визора, и он склонился над чем-то, похожим на журнал начала века. – Кто твой друг?
– Твой новый клиент, – сказала она и улыбнулась звериной улыбкой, словно собираясь меня съесть.
– Спасибо. Но мне нужно вернуться в свою гостиницу. – У меня не было ни малейшего желания сидеть в этой тусклой комнатушке и вдыхать спертый воздух, пропитанный запахом пота этого парня. Я все еще не понимал, зачем девушка привела меня сюда, наверное, ей платили комиссионные. – Спасибо за помощь .
Девушка только закатила глаза.
– Не будь таким занудой. – Она достала из кармана тонкий, как бритва, визор (должно быть, он стоил целое состояние) и положила его на прилавок вместе с кучей других вещей: обертками от жвачки и мелочью, окурками и парочкой отдельных ключей. – Давай, Ловкач. Попробуй взломать его через меня.
Парень тяжело вздохнул и выпрямился, впервые взглянув на меня.
– Визор, – проворчал он, протягивая руку.
– Подожди секунду. – Я чувствовал себя так, словно застрял в голографическом сценарии, не зная ни одной строчки. – Взломать  меня? Что ты имеешь в виду? Зачем тебе мой визор?
Девушка подмигнула. Хоть я и сердился, я не смог не думать о том, как выглядит ее тело под этой кожаной курткой.
– Так ты получишь доступ к сети. Через вирус, – сказала она. И затем добавила с легким раздражением: – Ты ведь ищешь Дорогу из желтого кирпича, не так ли?

18

Зачем курица перешла Дорогу? Она пыталась купить метамфетамины. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Первое, что меня поразило, так это шум: волна акустической отдачи, гул оживленной беседы, музыка.
Этот симулятор, выполненный в виде настоящего ландшафта, где у каждого админа был свой участок, который он мог красиво оформить, был одним из самых детализированных, безумных и огромных симуляторов, которые я когда-либо видел. На мгновение я застыл на краю этой симуляции, пытаясь приглушить реверберацию, пытаясь привыкнуть к резкой пикселизации эффектов. У меня перед глазами раскинулась блестящая золотая лента дороги, извивавшаяся между самыми невероятными строениями: зданиями, висящими вверх ногами, или парящими в воздухе, или балансирующими на тонких деревянных стеблях, чересчур тонких, чтобы удержать их в реальной жизни.
Я заглянул в маленький коттедж с рекламой «Сантерии» и обнаружил там полки, забитые столетними петушиными когтями и грязными флаконами с кровью девственниц. Как только я брал в руки какой-нибудь предмет, над ним тут же появлялась информация о товаре. Я даже мог бы заполнить предметами пустую тележку в левом нижнем углу моего поля зрения – нужно было просто дважды на них кликнуть.
Судно на воздушной подушке дальше по улице обменивало валюту: «Все виды наличности, одна десятая от номинала. Наличные доставляются прямо к вашей двери!» Снаружи некая девушка с аватаром инопланетянки спорила с админом.
– Меня едва не арестовали в Общинах Зеленой горы, – говорила она. – Ты знаешь, как трудно попасть под арест на Зеленой горе? Они ведь даже не верят в полицию…
Я отправился в огромный Информационный дворец, многоканальную сеть, очевидно, сшитую, подобно лоскутному одеялу, из сотен различных сайтов. Внутри располагались сводчатые залы и крошечные, изобилующие кожей кабинеты, старомодные библиотеки и модернистские атриумы, аккуратные гостиные и излишне психоделические комнаты для курения, – все они были отдельными сайтами, управляли которыми аватары с такими никами, как ДиваДает или ПравдаРанит. Это были информационно насыщенные пространства, и стоило вам только переступить их порог, как вас начинали пичкать пропагандой. Там было шумно, гадко и суетно от сплетен.
Если я надеялся выжить, чтобы восстановить свое доброе имя, нужно было узнать, кто сдал меня, объявив предателем, и как далеко разлетелись эти слухи.
Я нашел Стенд инфоплаты, с которого можно было загрузить данные из любой интрасети на континенте. Он был обклеен листками бумаги с рекламой специальных баз данных, записей арестов, даже информацией о банковских счетах.
Я встал в очередь за тощим кентавром, желавшим получить информацию о некой Секси-Рааме, которую в последний раз видели на железнодорожной платформе и которая направлялась в Дакоты. Кентавр знал ее ВИН-номер, и все такое. И, как назло, как только подошла моя очередь, поисковый робот за стойкой заглючил. Всплывший диалоговый пузырь объявил о технических неполадках и сообщил, что я могу повторить попытку через пять минут.
Я прогулялся вокруг Информационного Дворца, чтобы как-то убить время. Там были новости со всего континента, а также каналы, ведущие потоковое вещание с международных территорий, давно заблокированных файерволом Кранч Юнайтед©. Увернувшись от утки с пухлыми губами, пытавшейся впарить мне пакет порнографии, я проскользнул в «Кошачий лоток Плохой Кисы», маленькую комнатку насыщенных темных цветов, обитую плюшем и выкрашенную в ярко-красный цвет, что напомнило внутренности какого-то органа.
Плохая Киса оказалась кошкой размером с человека, в туфлях на каблуках и в мини-юбке. Желтый индикатор между ее ушами указывал, что она еще не вошла в систему, и я быстро прокрутил реплики, заранее заложенные в ее аватар. Я обнаружил, что могу узнать краткую биографию Кисы, просто почесав ее чуть ниже подбородка.
– Не твое собачье дело, где живет Плохая Киса! – произнес аватар. – Она любит аниме, РПГ и спасение гентех-видов. Она не любит дроны, слежку, капиталистическое государство, гендеризм, сексизм, андроидизм, национализм, предрассудки, пропаганду, лжецов, пиявок и розовый цвет.
Я уже почти в нее влюбился.
Это место было завалено архивом разных забавных предметов: снежных шаров и древних перьевых ручек, виртуальных фарфоровых котят, прорисованных до кончиков усов, крошечных аниме-фигурок, сражающихся на полках. Я узнал Арга из «Мира в огне» и протянул руку, чтобы взглянуть на ценник. Но как только мои пальцы вступили с ним в цифровой контакт, из его открытого рта хлынул длинный поток данных.
Я на секунду задумался, пытаясь разобраться в суматохе слов и цифр: каким-то образом она раздобыла список военного снаряжения, подаренного Свободному штату Нью-Гэмпшир Техасом, плюс кучу конфиденциальных военных отчетов, сообщающих о ходе войны против Содружества. Когда я отдернул руку, данные вернулись по спирали обратно в фигурку Арга, подобно воде, стекающей в канализацию.
Какое-то время я стоял как вкопанный, сердце моего аватара бешено колотилось, и я почти боялся продолжать осматривать комнату. Но любопытство победило. Снежный шар растаял, превратившись в голографическое кино низкого качества: очевидно, это была пиратская копия оригинала. На ней было запечатлено точеное, с высокими скулами лицо старосты из мормонского Кабмина, который представлял свой доклад о положении дел в стране и собирал войска для священной войны против Либертина. Новое Королевство Юта было одной из самых закрытых стран на континенте, чей файервол, известный как «Небесные Врата», долгое время считался непробиваемым.
– Вам помочь?
Я резко обернулся, или, по крайней мере, обернулся мой аватар. Желтый индикатор, расположенный между ушами полосатой кошки, стал зеленым.
– Я ничего не видел, – выпалил я. И почувствовал, как мое настоящее тело вспыхнуло от смущения. – Я просто смотрел, вот и все. Я даже не собирался сюда приходить…
– Хорошая попытка, cabron . – Она оттопырила одно ухо в мою сторону. – У меня тут вся твоя история записана. С такой профессией мне просто необходимо знать, кто сует нос в мои дела. Но не волнуйся, – добавила она, прежде чем я успел заговорить, – на Дороге нет такого понятия, как шпионаж. Мы считаем, что идеи должны продаваться на свободном рынке.
Я решил, что она чокнутая (идеи никогда не бывают свободными: за ними всегда стоит продавец), но не стал этого говорить.
– Ты хакер, – догадался я.
Когда она улыбнулась, в ее губах, лоснящихся блеском, показались два тонких клыка.
– Властям нужна секретность, чтобы выжить. Я же пытаюсь ее уничтожить. – Одним плавным движением она вскочила на старую карусель с заметками и принялась удовлетворенно облизывать лапу. – Мне нравится думать, что я занимаюсь перераспределением. Вот. Зацени.
Она обвила хвостом изящную фарфоровую кружку и швырнула ее мне. Как только мои пальцы коснулись кружки, она разлетелась на сотни осколков. Собирая их, я наткнулся на знакомый логотип и почувствовал странное покалывание в позвоночнике, как будто меня медленно парализовало что-то ядовитое. Она вытащила записки и электронные письма прямо с сервера руководства Кранч Юнайтед©; некоторые из них были написаны в ту пору, когда наша страна впервые открыла свои границы после распада США. И хотя взлом повредил большую часть файлов и сделал многие из фрагментов текста неразборчивыми, уцелело множество сверхсекретных разведданных.
– Что это? – спросил я. И почти сразу об этом пожалел. Половина Кранч Юнайтед считала меня предателем. И мне не стоило доказывать их правоту.
– Доказательство, – ответила Плохая Киса. – Первый президент Бернхем не пытался спасти страну. Он сделал ставку  на то, что она развалится. Таким образом, ему не пришлось бы вкладывать триллион долларов федерального долга в крупную ставку какого-то российского олигарха. Весь остальной мир мог сгинуть в огне, но они с Хеллер жили бы долго и счастливо.
– Да ладно. – Я быстро сложил данные обратно в чашку. Я и раньше слышал эту теорию или что-то подобное: когда президент Бернхем понял, что его фаворит, Коуэлл, не выиграет Премию Бернхема, он сам спровоцировал распад Штатов. – Ты что, всерьез веришь, что это было подстроено? Бунты, отделение Техаса, Нью-Гэмпширская декларация, обращение Национальной гвардии – целый набор. Никто не мог предвидеть такого .
– Может, они не знали наверняка,  что произойдет, – сказала она. – Но, уж поверь мне, кое-кто из высших чинов сделал ставку на распад страны.
– Зарабатывать деньги – не преступление. Кроме того, люди наверху облажались больше, чем кто-либо. Президент Бернхем погиб. Уитни Хеллер? Мертва. Администрации Бернхема пришлось исчезнуть.
Ее усы задрожали.
– Ого. Похоже, тебя совсем замордовали в твоей Федеральной Корпорации, да?
Я напрягся. Во всяком случае, в реальной жизни. Мой аватар только что выпустил в воздух несколько мысленных пузырей.
– Как ты узнала, что я из Федеральной Корпорации?
– Расслабься. Я не шпионка. А на это указывает то, как ты акаешь, когда говоришь. Кроме того, ты только что это подтвердил. – Она снова спрыгнула со стола, едва не ударив меня хвостом по лицу. – Держу пари, ты думаешь, что президент Бернхем и его Совет директоров тоже заботятся о трудящихся.
– Я просто руководствуюсь здравым смыслом, – возразил я. Ее голос был пронизан таким всезнайством, что это напомнило мне старые голограммы по математике. Но я никак не мог определить ее акцент. – То, что ты говоришь, не имеет никакого смысла. Это лишь теория заговора. Это безумие.
Я зашел слишком далеко. Наступило долгое, ужасное молчание.
– Безумие, да? – Когда она наконец повернулась ко мне, ее глаза вспыхнули желтым.
– Послушай. Это всего лишь мое мнение…
Но мгновение спустя она уже отключилась.
Сначала Рамми, теперь Плохая Киса. Я не мог даже пообщаться в онлайне с девушкой, которая изображала  существо другого вида.
Неудивительно, что я все еще девственник.

* * *

По крайней мере, поисковый бот снова заработал. Он был запрограммирован выглядеть как волшебник, и, согласно метке, которая появилась над его головой, когда я положил руку на стойку, его звали Патч.
– Здоровеньки, Джон Доу, – поприветствовал он. Типовой шаблон для мужчин получил имя Джона Доу, а базовый дизайн включал в себя серьги-гвоздики начала XXI века и нос, похожий на картофельный шарик.
– Ты и правда можешь получить информацию о ком угодно? – спросил я его.
– О ком угодно. Живом или мертвом, – ответил Патч.
Это означало, что у него, по всей видимости, имелся доступ к старому Интернету тех времен, когда доступ еще был бесплатным. Возможно, тот каким-то образом сохранился на Дороге из желтого кирпича.
– Я ищу информацию о Траки Уоллесе. Из Федеральной Корпорации.
Глаза Патча закатились, открывая белки с отпечатанными на них песочными часами. Он бесконечно подсчитывал результаты, а затем его глаза снова закатились.
– Имеется почти четыре миллиона совпадений, – сказал он, и у меня внутри все упало. – Вы в курсе наших специальных предложений? За каждые десять килобайт вы получаете один килобайт бесплатно.
– Давай все, что есть, – сказал я. Мне нужно было узнать, как так получилось, что я пострадал за Рафикову. Возможно, только возможно, я смогу выяснить, как восстановить свое доброе имя.
Цена, которую он назвал, была вполне приемлемой, а вот сам перевод средств был той еще морокой. Оказалось, что я могу получить доступ к настройкам, взявшись за небольшой гаечный ключ, плавающий в нижнем левом углу экрана. Подмигивания, лайки и тычки Настоящих друзей©, ранее подаренные мне Президентом Бернхемом, исчезли. Вероятно, их забрал тот же менеджер из КС, который выкинул меня из системы. Слава сатане, мне заплатили старомодными техасскими гринбеками за кое-какие запчасти от «Джона Дира», загрузили их прямо в визор.
Даже после того, как Патч скачал архив с файлом в мою деку, я какое-то время бродил по Дороге из желтого кирпича, наслаждаясь возможностью передвигаться инкогнито, не волнуясь о том, что мою голову попытаются заложить тому, кто больше заплатит, и желая хотя бы ненадолго оставить мир за пределами своего визора. Я уже начал ко всему здесь привыкать. К звону всплывающих окон с рекламой, пытающихся пожать мне руку или ласковым шепотом заманить в свои магазины; к суете громкой беседы; к другим юзерам, которые толкались, тыкались и трепались со мной; к головокружительному водовороту цветов. На самом деле это место мало чем отличалось от Пригорка, если не считать гигантских ходячих ящериц, одноглазых инопланетян, торгующих плагинами, и лепета разных акцентов.
Зеб был абсолютно прав, когда сказал, что на Дороге можно было достать все, о чем я только мечтал, и многое из того, о чем я даже не мечтал: Высокие Дворцы торговали всеми видами наркотиков, как из Прежнего мира, так и современными; оружейные дилерские центры продавали вооружение армейского класса, которое невозможно было найти в реальной жизни. Здесь были химические удобрения и ядерная магия, живой зоопарк с оленями со всклокоченной шерстью и несколькими щенками из Нью-Гэмпшира на продажу, новые регистрационные номера для компаний, поддельные визы, человеческие органы, даже какая-то новая технология закачивания силикона, которая вполне могла приглянуться кому-то из именитых звезд сетевых каналов НДС, сделав их заинтересованными покупателями – для этого нужно было пожертвовать парой тысяч долларов и провести несколько месяцев в плену мучительной боли.
Несмотря на все яркие краски Дороги из желтого кирпича, у нее была и темная сторона. Я миновал здание, похожее на больницу, и вдруг понял, что это был дилерский центр по продаже органов: там я обнаружил парковку, заполненную не машинами, а детьми. Никто из детей не двигался с места, и потому они больше походили на трехмерные картинки, но когда я помахал им рукой, появились их характеристики: возраст, вес, этническая принадлежность, а у некоторых девочек – информация о том, начались месячные или пока нет. Почувствовав тошноту, я поспешил прочь.
Едва я свайпнул «Выйти», Дорога испарилась, и тотчас словно бы появилась гигантская рука и вытолкала меня обратно в портальное кафе, в неудобное жесткое кресло, в котором отпечатались мои почти онемевшие ягодицы. Сняв визор, я почувствовал, что на щеках у меня остались следы. Должно быть, я пробыл там несколько часов.
Парень за стойкой все еще листал старомодный журнал. Когда он улыбнулся, я увидел, что его десны почернели от жевания опиатов.
– Тебе нравится? – спросил он.
Я не знал, что ему на это ответить. Я чувствовал себя потрясенным, опьяненным и больным одновременно, словно только что пережил ознобиновый трип.
Когда я ничего не ответил, он усмехнулся.
– Привыкнешь, – сказал он и вернулся к журналу. – В первый раз это всегда похоже на трип.
– Вы тоже пользуетесь Дорогой из желтого кирпича? – спросил я.
– Ну конечно. Постоянно. Он снова улыбнулся мне, как будто набрал полный рот какой-то гадости. – У них на Дороге самые лучшие девушки.
Я подумал о детях, стоящих на солнце, застывших на месте на огромной парковке, и что-то холодное пробежало по моей спине. Я тут же вышел.

19

В БХИ Тех нет законов, кроме тех, которые проплачены Теннером Блайтом. Это означает, что убивать незаконно – но только для вас. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Чтобы найти обратную дорогу к «Старлайту», мне понадобилось время, эквивалентное возрасту Конфедерации. Я не хотел рисковать, включая наложение карты, поскольку тогда мое местоположение будет передаваться в Кранч Юнайтед©. Однако мне почти не приходилось ориентироваться без голосовых подсказок, и по какой-то причине я продолжал кружить по тем же кварталам, постоянно оказываясь перед тем же Миссионерским Складом, продающим пепельницы с Иисусом и бумагу для самокруток с цитатами из Библии в другие страны. Я все никак не мог избавиться от мысли, что на меня пялится каждый куст на улице, вплоть до группы ржущих транс-видовых существ, лакающих свой напиток из деревянного корыта перед местным баром.
Такие большие пространства. Такой большой мир.
Так почему же мне казалось, что нигде на всей этой проклятой планете мне нет места?
Два плотных стрелка с широкими мясистыми лицами, напоминавшие сотрудников КС, от которых точно так же разило мочой, дважды появлялись на разных углах улицы и оба раза пристально смотрели на меня из-под своих кевларовых шлемов. Но так как я ходил кругами, я не был уверен, следили ли они за мной или же наоборот.
Наконец я добрался до грязной улицы, которая показалась мне знакомой: из вирт-борделя под названием «Вообразите» высыпало несколько дюжин слизняков со стеклянным взглядом, ожидающих восстановления прерванного широкополосного соединения. Уклоняясь от толпы, я снова едва не врезался в двух незнакомцев. И вдруг ощутил, как страшное предчувствие сжало внутренности.
Они точно за мной следили.
Я попытался пройти мимо, но один из них положил руку мне на грудь.
– Эй, чинарик. Не так быстро. – При виде его зубов я занервничал. Их было больше, и они были слишком бледными. – Огоньку не найдется?
– Простите. – Я снова попытался обойти его, но его друг оттеснил меня.
– Ну же, братец. Даже спички нет? Неужели в твоем дурацком ранце совсем пусто? – Он так сильно дернул меня за лямки рюкзака, что я пошатнулся.
– Я сказал, нет. – По крайней мере, улица все еще была заполнена людьми, пережидающими скачок напряжения на линии. Я огляделся в поисках кого-нибудь, кто мог бы мне помочь, но все старались не лезть в чужие дела. Так уж устроен этот город, так уж устроен это мир.
– Откуда ты такой взялся? – спросил первый. Его дыхание пахло Зимней свежестью.
Прежде чем я успел придумать ответ, я заметил огненно-рыжую девушку с логотипом, которая проталкивалась ко мне, маша рукой высоко над головой; ее подмышки сияли рекламой средства для мочевого пузыря.
– Вот ты где. Слава яйцам. Я повсюду тебя ищу. – Логотипы десятков брендов сверкали у нее на предплечьях, груди и даже на лбу, и, подойдя поближе, она погрузила нас всех в озеро неонового света. Едва она сжала мне руку, мужчины тут же отступили назад. – Родж и Сара заняли кабинку в «Капле Пота». Все ждут нас. Ее пальцы сжали мой локоть, оставив отпечатки с буквами; надпись означала «Конфетная смазка Кэди».
Я подыграл ей и позволил утащить себя вниз по улице. Она весила не больше девяноста фунтов и имела вид полуголодного местного арендатора, но ее хватка была на удивление сильной.
Как только мы оставили двух незнакомцев позади, она меня отпустила.
– Извини, – сказала она. – Похоже, тебе нужна была помощь. Эти парни что, пытались развести тебя на бабки?
– Я не знаю, что им было нужно, – ответил я, хотя у меня было неприятное чувство, что все-таки знал. Они выглядели как голодранцы, которые были не слишком разборчивы в источниках своих доходов.
– Ты ведь не местный, да? – она оглядела меня с ног до головы. Из-за всей этой брендовой мишуры трудно было сказать, сколько ей лет. Наверное, двадцать с небольшим.
Лгать не было смысла, поэтому я покачал головой.
– С чего вы это взяли?
– Ты похож на новенького, на вскочивший прыщик, который через пару дней, того и гляди, выдавят. Без обид. – Она одарила меня широкой улыбкой. Даже ее зубы были украшены маленькими логотипами.
– Не обижаюсь, – солгал я.
– Где ты остановился? – Затем, когда я заколебался: – Говорю тебе, после полуночи находиться в Грэнби опасно. И все же со мной никто не связывается. – Наверное, я выглядел настроенным скептически, потому что она слегка распахнула свою армейскую куртку, демонстрируя огромную рекламу «Оружие и ценные бумаги Хоумстеда», встроенную чуть ниже ее ключицы. – Я получаю половину своего дохода от оружейного магазина. И знаешь, что? Они отпускают мне товар со скидкой.
Теперь я увидел около четырех разных револьверов, прикрепленных к подкладке ее куртки, вместе с патронташем для запасных патронов.
– Спасибо, – отозвался я. Я был рад компании. Внезапно аж затошнило от усталости. Зеб, Ви, Пузан, даже Нихил – большинство людей, которых я знал, стали покойниками, и я не мог не задаться вопросом, а не был ли я виновником их невезения.
Мы быстро добрались до «Старлайта», и я был рад, что девушка больше не задавала мне вопросов. Она даже не стала выпрашивать чаевые, а просто быстро отдала мне честь и махнула рукой, чтобы я шел внутрь. Возможно, она была единственным порядочным человеком во всем Грэнби.
Когда я прокрался в комнату, Рамми все еще была погружена в спящий режим. Я увидел, что она лежала на одной из кроватей, и почувствовал прилив сожаления. Она так хотела быть человеком. Я не мог взять в толк, почему, ведь в этом не было ничего особенного.
До утра в кранах не было воды, и дождевая вода, просачивающаяся сквозь потолок, пахла протирочным спиртом, поэтому я почистил зубы с жидкостью для полоскания рта, смахнул пару тараканов с подушки и проскользнул в постель. Где-то дальше по коридору какая-то девушка по вызову и ее клиент начинали входить в ритм, он продолжал давать ей подсказки, пока она не начала стонать где-то в регистре верхнего «ля».
Но я все равно не заснул бы, пока не узнал, с чем столкнулся, поэтому я включил визор, предварительно отключив настройки местоположения, а затем свайпнул, чтобы открыть пакет загрузок, который купил на Дороге.
Результаты поиска были упорядочены по зарегистрированным показам, но я также мог отсортировать их по стране происхождения: Патч и его шпионское ПО, должно быть, побывали на двух десятках иностранных серверов. Официальный пресс-релиз Кранч Юнайтед© свайпнули, прослушали, подгрузили, сохранили, лайкнули и репостнули более двадцати миллионов раз.
Предварительные данные разведки дают основания полагать, что бывший сотрудник Кранч Юнайтед©, Траки Уоллес, сотрудничает с враждебным иностранным государством с целью распространения среди сотрудников Корпорации вещества, запрещенного Федеральным законодательством, также известного как «Прыг-Скок», в рамках более масштабного плана по подрыву корпоративной стабильности и прибыли. 
Предполагается, что в попытке ввести в заблуждение и обманным путем завладеть ресурсами компании стоимостью в несколько сотен долларов, а также сорвать производство продукции и функционирование нашей Кадровой службы он намеренно организовал взрыв в Производственном отделе № 22, прежде чем изыскал способ незаконно пробраться на скоростной поезд и сбежать, вскоре после чего означенный поезд сошел с рельсов, опять же, вероятно, не без его вмешательства. 
Он вооружен и опасен. 
Даже я признавал, что стал удобным козлом отпущения. Возможно, власти Федеральной Корпорации возложили всю вину на меня, чтобы самим не пришлось выслушивать всякое дерьмо из-за того, что они позволили Рафиковой грубо обходить свои файерволы. Тем не менее кранчбаксы торговались на рекордно низком уровне, и даже делавэрский дайм в сравнении с ними держался уверенно.
Я продолжал просматривать популярные результаты поисковой выдачи. Многие даже называли меня героем, но все они были теми же самыми людьми, которые годами пытались взорвать нас, так что это не было такой уж большой наградой. Я даже наткнулся на сплетню о новом потоке наркотиков, но в основном там было про то, где и как его можно приобрести. На сайтах «Медивэра» постоянно зависали ознобиновые торчки, пытающиеся раздобыть бесплатные образцы лекарств, и теперь они поставляли Рафиковой свежие тела для ее армии из живых дронов. Очевидно, побочные эффекты – ярость, галлюцинации, раздражающая ломка, потливость, паранойя – никого не волновали.
Оказалось, что эта нюхательная микросхема вызывает какой-то нездоровый кайф.
Так как же во всем этом замешана Рафикова? Перекрестный поиск ее имени дал несколько результатов, один из которых оказался тридцатисекундным клипом с Рафиковой в лаборатории, где ей пятьдесят лет от роду. Видео было прикреплено к популярной веб-ленте о любительских научных экспериментах, которые были больше похожи на инструкции по производству наркотиков в ванной.
Следующим результатом поисковой выдачи были поправки, опубликованные официальным каналом Содружества в тот же день, когда публикация КС Кранч Юнайтед© буквально взорвала порталы, так что шапки обоих отчетов почему-то отображались на экране по соседству друг с другом.
Яна Рафикова, бывшая американская миллиардерша и основательница «МыслеЧип Технолоджис», подтвердила, что она не умерла, как предполагалось и широко сообщалось ранее.
Яна Рафикова была жива! Все это время она была жива. И хотя я знал об этом с того самого дня, как встретился с президентом, теперь это было подтверждено официально. Джаред всегда говорил: «Нельзя верить всему, во что верят люди. Но и нельзя ни во что верить, пока люди в это не поверят». 
Я уже ничего не соображал. Головная боль пробиралась от затылка к глазницам.
Я как раз закрывал файлы, снова испытав огорчение при виде рабочего стола с заводскими настройками, когда услышал скрип в коридоре за моей дверью, а затем шепот: «Сюда».
Я в одно мгновение пришел в себя. Снял визор и сел, напрягая слух. Девушка по вызову и ее клиент все еще совокуплялись – нужно отдать ему должное, он не отставал от девушки, которая могла сношаться двадцать четыре часа кряду, прежде чем ей потребуется перезарядка, – и в течение нескольких секунд я не слышал ничего, кроме ритмичного стука изголовья их кровати, ударявшегося об стенку, и синкопированных стонов из ее пресетов.
Затем за дверью послышался шум, словно в нее скреблась какая-то крыса, пытавшаяся попасть внутрь. Дверная ручка задребезжала, как будто ее схватили и повернули. Кто-то пытался взломать замок.
– Рамми, – прошептал я. Но она спала мертвым сном, испуская мягкую пульсацию голубого света.
Я бы не успел протянуть руку и разбудить ее. Комнату уже разрезал клин света, очертивший на потолке силуэт незнакомца. Затем дверь мягко захлопнулась, и свет отступил обратно в коридор. На секунду я уловил легкое дыхание другого человека.
У меня было всего несколько секунд на раздумья. Тьма рассеяла тень незнакомца, идущего ко мне. Первым, за что я успел схватиться, была лампа.
– Не надо, Траки! Не делай этого! – голос был женский и странно знакомый, и, когда я попытался ее ударить, она поставила жесткий блок, отбросив лампу на ковер и разбив ее. После этого она вцепилась в меня, схватив за запястья. Хватка оказалась на удивление сильной.
И это тоже было мне знакомо.
Это была та сама рекламщица с улицы, добрая самаритянка, которая проводила меня обратно до «Старлайта». Идиот. Я привел ее прямо к своему порогу.
Я попытался оттолкнуть девушку, но у нее было преимущество. Она надавила чуть сильнее, прижимая запястья к моей голове.
– Послушай меня, Траки. – Она уже отключила рекламу, но, когда мои глаза привыкли к темноте, я заметил, что та еще выделяет остаточный свет. – Мне бы не хотелось делать тебе больно, понимаешь?
– Мы оба этого не хотим. – Заверение от девушки с таким количеством оружия от спонсоров, что она напоминала ходячий арсенал, выглядело неудачно. Подумать только, я впервые оказался наедине с девушкой в гостиничном номере, и то только потому, что она хотела меня убить. – Откуда ты знаешь мое имя? Кто тебя послал?
Она покачала головой.
– Нет времени объяснять. Ты в опасности.
У нее действительно хватило на это наглости.
– Вижу, – ответил я. Приклад одного из ее «Браунингов» впился мне в бедро. Еще одна винтовка уперлась концом ствола мне между ребер.
– Ты не понимаешь. Меня послали помочь тебе. Если ты не…
Она так и не закончила. Внезапно дверь сорвало с петель взрывом опилок и деревянных щепок. Рекламщица потянулась за пистолетом. Но прежде чем она успела достать ствол, раздался треск выстрела. Пуля проделала в ее груди дыру, а мое лицо было залито двумя чашками крови и облеплено ошметками мягких тканей. Ее последние несколько вздохов прозвучали так, словно кто-то задыхается от недостатка кислорода внутри ледяной глыбы. Когда я стащил ее с себя, тело соскользнуло в пространство между кроватями, зацепилось за покрывало, и это вывело Рамми из спящего режима.
Я вскочил на ноги в тот самый момент, когда в комнату вошли те двое мужчин, которые за мной следили.
– Похоже, мы пришли как раз вовремя. – Теперь, когда дверь была открыта, из холла в комнату проник клин желто-зеленого флуоресцентного света, осветивший жесткие углы их челюстей и одинаковую пустоту лиц. Казалось, что из их тел удалили все мягкие частички, забрав и всю их человечность. – Я вижу, у вас тут незваный гость.
– Вообще-то, трое, – уточнил я. Я все еще не мог прийти в себя от того, что сказала рекламщица. «Меня послали помочь тебе» . Была ли она тем самым агентом под прикрытием, которого послал за мной президент Бернхем? Жаль, что я не уделил больше внимания тем брендам, которые ее спонсировали.
Пока один из мужчин держал меня под прицелом, его друг сделал несколько шагов вперед. Выход был заблокирован, и я сомневался, что, если кто-то и услышит мои крики, ему не будет наплевать (если меня вообще кто-то услышит). «Старлайт» казался таким местом, где было пролито достаточно много крови.
– Малыш, у тебя есть кое-что, что стоит кучу бабла, – сказал он.
– Вы меня с кем-то путаете, – ответил я, хотя это было не так, и мы оба это прекрасно знали.
– Я так не думаю, Траки Уоллес. – Он даже произнес мое имя так, словно это было оскорбление. Нас разделяло всего несколько футов, и он распахнул куртку, обнажив длинный, зловещего вида клинок в форме серпа. Разделочный нож.
– Мне придется выпотрошить тебя, compadre , – сказал он. – Ты ведь не против, правда?
Я попытался увернуться, но он был слишком быстрым. Он толкнул меня плечом в грудь и прижал спиной к стене. Его предплечье едва не продавило мне кадык.
Я внезапно затосковал по девушке с рекламными баннерами. По крайней мере, от нее приятно пахло.
– Эй, Сташ, – пропищал его напарник. – Там какая-то оловянная крысоловка у тебя…
Но он не закончил. Ужасный механический визг и шипение выходящего дыма заставили его стиснуть зубы.
Нападавшему пришлось ослабить давление на мое горло, чтобы обернуться, поскольку комнату наполнил ужасный запах горелой резины. У его приятеля случился какой-то приступ. У него застучали зубы. Он весь задрожал. И промок насквозь. Он так сильно вспотел, что испарина с его волос полилась на ковер.
Затем его голова начала дымиться.
Его глаза закатились, высветив два вопросительных знака. Его зубы один за другим падали на ковер. Каждый из них блестел белизной и был усеян цифровыми чипами. Он рухнул на пол, высекая искры.
Только тогда я заметил неподалеку Рамми, крепко державшую пустое ведро из-под дождевой воды.
Второй дроид отпустил меня и бросился на Рамми. Она обошла кровать и, когда он приблизился, ударила его ведром по голове. Это ничуть его не замедлило. Я схватил мужчину прежде, чем он успел запустить свою лапу в ее микросхемы, и мы вместе рухнули на пол, опрокинув с комода еще одну лампу и разбив лампочку.
Я заломил ему руку за спину и сумел выбить из кулака нож.
– Вскрой его! – закричала Рамми. Предупреждения о программных ошибках и опасности перегрева высвечивались на ее интерфейсе даже быстрее, чем я успевал их прочитать. – Вскрой ему жесткий диск!
Но он был тяжелым и сильным и смахнул меня, как муху. Я c исступлением бросился на него с его же разделочным ножом. Как только он повернулся, я рассек ему спину и ребра, разорвав рубашку и обнажив гнездо микросхем и проводов, спрятанных под гибкими ребрами скелета. Однако повреждение силиконовой кожи не остановило его ни на секунду. Я не уверен, что он вообще это заметил.
Он с ревом набросился на меня. Руки сжали мне горло. Большие пальцы сдавливались, вызывая головокружение, заставляя звезды вращаться в безвоздушной темноте за моими веками.
– Ах ты тупорылый ублюдок. – Он почти рычал. Его лицо нависло в нескольких дюймах над моим лицом, все такое же безупречное, лишенное пор, чья искусственная симметрия была искажена яростью. – Раньше это была просто работа, понимаешь? Но теперь я получу удовольствие от того, что откручу тебе башку.
Я попытался удержать нож, но я уже тонул, плыл во мраке безвоздушного пространства и терял очертания своего тела. Мои пальцы, оказавшиеся за тысячу миль от меня, расслабились. Я плыл в глубоком космосе. Лезвие ножа было изогнутым восходом солнца на темном горизонте.
Я вышел за пределы своего тела. Вылетел на орбиту. Звезды ярко взрывались, а затем проносились мимо меня, размытые скоростью. На краю Вселенной горел межзвездный огонь. Я мчался прямо в красную дымку солнца.
А потом началось падение. Я провалился обратно в свое тело. Я почувствовал жжение в горле. Я почувствовал вкус пепла. Звездный дождь вокруг превратился в каскад искр.
Придавивший меня андроид осыпал ковер дождем электрических искр. Его волосы попали в струю. Синий свет убегающего заряда проплыл по схеме, которую я обнажил своим ножом. Рамми отодвинула кожух на фалангах пальцев, чтобы обнажить проводку, и по треску электрических разрядов я понял, что она направила заряд прямо на его жесткий диск.
Рамми вновь пришла мне на помощь.

* * *

Я парил где-то между жизнью и смертью. Медленно, очень медленно он ослабил хватку на моем горле. Я чувствовал себя как песочные часы, как будто мое горло сжалось до одной точки, как будто тонкая струйка кислорода молекула за молекулой просачивалась в мои легкие.
– Эх, черт бы побрал этот Техас. Я ведь только что отчистила ковры от крови, – голос Мамаши Шухер привел меня в чувство. Зрение стало проясняться. С помощью Рамми я сел, задыхаясь и кашляя. На моем горле все еще виднелись отпечатки пальцев андроида. Громада Мамаши Шухер, стоявшей у открытой двери, почти полностью заслонила свет из коридора. – Ну что ж. Надо бы позвать сборщиков тел. Похоже, мы неплохо их отделали. – Она вздохнула. – И я надеюсь, ты знаешь, какую ложь собираешься придумать ради своей же безопасности, когда они придут сюда с расспросами.

20

В мире есть только три вещи, которыми я не стал бы торговать: тела (мертвые или живые), наркотики (те, которые занюхивают, и те, которыми ширяются) и фальшивые документы (по крайней мере, не в пределах досягаемости Пустошей картеля). 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Нам нужно было выбраться из Грэнби и поскорее.
Но сперва пришлось разобраться с телами.
У «Старлайта» были на примете свои сборщики тел: масса людей окочурилась в своих номерах либо от передозировки наркотиками, либо в перебранке, от болезни или от нищеты. Не прошло и часа, как два уродливых санитара уже заворачивали рекламщицу в пластиковый брезент, а искусанный блохами уборщик счищал кровь с волокон ковра.
Следующими туда прибыли несколько мусорщиков, чтобы разобрать андроидов на части, – дело тонкое, поскольку такого рода высококлассные модели обычно были зарегистрированы в Комитете по содействию гуманоидам и очень скоро в дверь постучат следователи и судебные приставы.
Прежде чем продавцы металлолома начали свою работу, Рамми взяла разделочный нож и опустилась на колени перед этим термостатом, который пытался меня выпотрошить. Она срезала маленький лоскут силиконовой кожи за левым ухом и осторожно вытащила микрочип и серийный номер.
– Так мы сможем узнать, откуда они взялись, – пояснила она.
Как только в комнате не осталось останков тел, я вернулся на Дорогу из желтого кирпича, вспомнив о том бедолаге, который пытался выследить Раам по ее ВИН-номеру. Но на этот раз Патч не смог мне помочь. Он смог рассказать только то, что они были изготовлены в Кранч 203, в одном из самых южных аванпостов компании, в 2056 году. В этом не было ничего удивительного. Но даже несмотря на то, что кто-то платил за модернизацию их систем, допотопных или нет (силиконовая плоть и технология реального отклика у них были самые новейшие), Патч не мог сказать, кто именно.
– Таков закон Международного трибунала, – пояснил он. – Я не смог бы продать вам данные, даже если бы сумел взломать Федеральную систему. Закон был принят после Голода и шумихи, поднявшейся из-за того, что андроидов разбирали на части.
В любом случае я не видел особой разницы: они явно охотились за вознаграждением, а это значило, что будут и другие желающие.
К счастью, во время своей первой вылазки на Дорогу я много раз видел точки продаж фальшивых документов.
Ближайший поисковый киоск был сделан в виде панды; как оказалось, мне нужно было потереть ей брюхо, чтобы она открыла рот и я смог ввести поисковый запрос. Наконец Дорога исчезла, и через долю секунды я стоял перед куском базового строительного кода (вероятно, это был стандартный шаблон). Табличка в окне гласила: «Документы».
Внутри отсутствовали какие-либо модификации, там не было никаких тематических обоев или декоративных граффити, ничего, кроме бежевых стен и аватара за стойкой. Кто бы ни был хозяином этого места, он даже не потрудился приделать своему Джону Доу волосы, нос и рот, отчего его лицо представляло собой маленький невыразительный кружок; его плоть словно растянули по остальным чертам лица и тем самым стерли их.
– Мне нужны новые документы, – сказал я. – Что-то в сфере продаж или дипломатии. Я хочу пересечь границу.
– Вам их отправить или заберете сами? – спросил он сквозь бежевую пикселизацию лица. Из-за плагина, скрывающего настоящий голос, слова исказили помехи.
– Заберу сам, – ответил я. Он молчал целую минуту, и я понял, что ему не удается отследить мою геолокацию. Впервые в жизни никто не знал, где я. Теперь, когда меня вышвырнули из системы Кранч, за мной не шпионили никакие спутники, никакие сетевые каналы не следили за моим пульсом и мозговыми волнами, чтобы убедиться, что я не сплю на работе. – Я в Грэнби. Это в БХИ Тех. Моим попутчикам тоже нужны визы. Нам нужно добраться до Сан-Франциско.
– Сколько вас?
Я не мог оставить Рамми. Она спасла мне жизнь.
– Трое, – сказал я. – Всего один человек. С нами также едет андроид…
Он прервал меня прежде, чем я успел договорить.
– Если вы в БХИ Тех, то вам придется ехать через Техас. А Техас не разрешает андроидам путешествовать. Только людям. – Клянусь, хоть у него и не было лица, он ухитрился ухмыльнуться.
– С каких это пор? – спросил я.
– С тех пор, как они так решили. Техас – суровая страна, парень. И одна из самых труднопроходимых границ на континенте. А знаешь, почему? Они не любят чужаков. На самом деле они просто ненавидят чужаков. Если бы Кранч Юнайтед© не нацелила ядерные боеголовки с китайских кораблей прямо на Даллас, на наших флагштоках сейчас развевались бы флаги одинокой звезды. Кто еще с тобой едет?
От визора меня прошиб пот.
– Одно живое животное.
– Целая странствующая компания, командир. – Даже несмотря на то, что его лицо все еще было размыто, я понял, что привлек его внимание. – Так ты, значит, управляешь одним из этих передвижных зоопарков?
– Почти угадал.
– Хм. Однажды я видел в зоопарке живого лося и двуглавую гремучую змею. Оказалось, что лось был набит опилками. – На мгновение, пока он рылся в своей базе данных личностей, украденных, купленных или реквизированных у мертвых, наступила тишина. – Тебе повезло, ковбой, – сказал он наконец. – Похоже, несколько дней назад неподалеку от вас объявился мужчина по имени Ной Тернер. Визовый статус: «все включено».
Мое сердце екнуло. Получить статус «все включено» было практически невозможно: для этого требовались разрешения каждого члена ТКА.
– Продажа медикаментов? – рискнул предположить я.
– Регулирование популяции гентех-видов, – поправил он. В этом был смысл. С тех пор как пятнадцать лет назад все лаборатории были закрыты, а тысячи измененных видов сбежали, посеяв хаос по всему континенту, каждая страна отчаянно нуждалась в дополнительной помощи для борьбы с вредителями.
– Сколько?
Последовала пауза.
– Тысяча долларов свободы, – сказал он.
– Тысяча долларов свободы ? – Я никогда в жизни не видел столько бабла. – Вы, должно быть, шутите.
– Мы говорим о полном доступе, приятель. За такой пропуск, тебе придется раскошелиться.
Это больше чем втрое превышало ту сумму, что лежала у меня в банке.
– А мы не можем как-нибудь договориться?
– Это необязательно, – ответил он, пожав плечами или, по крайней мере, смутившись. – Не мне же нужно попасть в Сан-Франциско.
Будь он чем-то большим, чем просто набор данных, я бы его ударил.
– Мне нужно время, чтобы подумать, – сказал я.
– Думай столько, сколько потребуется, Эйнштейн. Если решишь, что хочешь уехать или приехать, в зависимости от обстоятельств, просто приходи в бар Пи-Джея на Фронт-стрит между девятью вечера и полуночью. Принимаем только наличными.
Я снял визор и увидел Барнаби, Рамми и Малыша Тима, которые стояли среди щепок от выломанной двери и смотрели на меня.
– Что такое? – Рамми, должно быть, прочла выражение моего лица, но я был слишком взвинчен, чтобы похвалить ее за быстрые успехи в учебе. – В чем дело?
– Президента Бернхема вынудили отправиться в отпуск, а Совет директоров обвиняет меня в нападении на скоростной поезд, – сказал я. – За мою голову назначена награда, и полконтинента считает меня террористом. Российская Федерация пытается помешать нам добраться до Сан-Франциско…
Я замолчал, потому что пол тряхнуло от землетрясения, а лампа, которую успели передвинуть к краю бокового столика, ударилась об изголовье кровати, примыкающее к стене. На мгновение мне показалось, что люди Блайта уже нас окружили.
Но это была всего лишь Мамаша Шухер, двигавшая своим грузным телом так энергично, как только могла. Она стояла в дверном проеме, тяжело дыша и так потея, что между ее грудей проступило мокрое пятно в форме бабочки.
– Это охрана, – выдавила она, задыхаясь. – Небось, кто-то им настучал.
В этот момент я услышал звуки их приближения: треск выстрелов в воздух (ра-та-та), призывающий очистить улицы, крики и барабанный стук сапог. Один залп из дробовика, две отдачи полуавтоматики и короткая очередь из пулемета, затем повтор («у каждой страны своя манера пальбы», – как любила говорить моя мама).
– Ребята, вам надо уходить, пока они сюда не добрались. – Она вздрогнула, потому что ритм выстрелов стал еще ближе. – Я попытаюсь задержать их внизу. Но особо на меня не рассчитывайте. У этих парней нет друзей, кроме тех, кто им платит.
Она поспешила прочь. Даже ее жировые складки затряслись. В «Старлайте» уже звучало эхо от свиста хлопающих дверей и криков паники. Я не знал, сколько людей было заперто в его неуютных номерах, но был готов поспорить, что почти все они занимались чем-то незаконным.
– Пожарная лестница, – сказала Рамми.
Единственное окно было тщательно закрашено – типичная страховка, чтобы ознобинщики не прыгали вниз, когда начнут спускаться. Я знал, что окно в нашем номере выходит на переулок, потому что вонь от мусора и мочи проникала даже сквозь стекло. Но было слишком темно, чтобы разглядеть, что там внизу, и понять, больно ли будет падать с четвертого этажа.
У нас была минута, максимум – две. Я попытался разбить окно кулаком, но только сбил себе костяшки на двух пальцах.
– Может, поможешь, Тим?
На лестнице послышался топот ног и бормотание Мамаши Шухер, которая перебирала извинения, просьбы притормозить, подождать-черт-побери-всего-секунду.
Тем временем Малыш Тим стоял и пялился на окно так, словно никогда раньше ничего подобного не видел.
– Ну же, Тим. – Из-за паники я чувствовал во рту металлический привкус, словно уже словил пулю.
Прошла целая вечность, прежде чем он сжал кулак и сделал замах. На пожарную лестницу обрушилось облако кремнезема: ржавая, чешуйчатая, мерзкая дрянь, сроднившаяся с этой ночлежкой сильнее, чем жвачка, сроднилась с богослужениями южан. В переулке четырьмя этажами ниже разместился захламленный лагерь бродяг, заполненный самодельными палатками, старыми матрасами, грязными заплесневелыми простынями.
– Ты точно этого хочешь? – Барнаби как будто сомневался.
– У тебя есть идея получше? – парировал я.
Малыш Тим протянул руку, чтобы проверить надежность перил. Они оторвались, оставшись у него в руке.
– Ой, – сказал он.
Постепенно вся эта крысиная западня стала накреняться все ниже, ниже, ниже. Я едва не бросился в окно вперед головой, пытаясь удержать ее, как будто это могло что-то изменить, но промахнулся всего на пару дюймов. С грохотом, тряской и всхлипом все рухнуло вниз, в вонючий переулок, ударившись о землю с металлическим грохотом, отчего у меня свело зубы. Падение обрушило запутанные веревки с развешанным бельем, незаконные линии водоснабжения, искрящиеся портальные кабели. С полдюжины бомжей, гнездившихся в палатках и матрасах своего лагеря, ныряли в поисках укрытия.
– Ой, – повторил Малыш Тим.
– Похоже, нам придется прыгать. – Падение может убить нас, но попасть в окружение наемников было бы гораздо хуже. Если они отправят нас в Техас, меня в итоге выпотрошат, как Тима, отправят в охотничий заповедник или еще что похуже. Что будет с Рамми, боюсь даже представить. – Вперед. Прыгай. Давай.
Малыш Тим почесал шрам на лбу.
– Я этого не говорил, Траки, но я никогда не был большим поклонником высоты…
– Сделай это. – Я его подтолкнул, и это выглядело так, словно муравей пытается сдвинуть с места советский танк-тральщик.
Ему удалось пролезть в отверстие. Когда он упал, я не услышал ни крика, ни стона и решил, что это либо хороший, либо очень плохой знак.
– Ты следующая, Рамми.
Рамми не стала спорить, но по выражению на ее интерфейсе я понял, что она испытывает сомнения. У нее было больше шансов получить повреждения, чем у любого из нас. Я мог лишь надеяться, что тот волнолом из мусора, который пеной заполнил переулок, смягчит ее падение.
Мне пришлось подтолкнуть Барнаби к окну. Он был тяжелее, чем казался, и, упершись подбородком в подоконник, не отпускал меня, сколько бы я ни толкал.
– А я думал, козы хорошо умеют лазать, – сказал я.
– Лазать , – повторил он, отпуская подоконник. – Но не спускаться . Кроме того, это же совершенно другой вид…
Я вытолкал его, лежащего на боку и вопящего, наружу.
Как раз вовремя: в ту же секунду в дверь ворвались пятеро телохранителей с пистолетами на изготовку, и все вместе принялись на меня орать.
– На колени! – ревел стрелок напротив меня сквозь металлическую зубную пластину. – На колени и руки на землю!
Я схватил рюкзак. Я прижимал его к груди, когда один из них выстрелил, и залп был такой сильный, что колени задрожали и меня отбросило назад. На секунду мне показалось, что я мертв. Затем я ударился коленями о подоконник и взмыл в воздух под шквалом артиллерийского огня.

21

В этом мире есть только три вещи, на которые можно положиться: смерть, проститутки и аферисты, которые предлагают тебе купить упаковку с презиками через два дня после того, как она тебе понадобилась. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

На долю секунды я стал невесомым.
В следующую  долю секунды я врезался в палаточную ткань и постельное белье, устилающие глинистую почву, и приземлился на спину в кучу гниющих матрасов. Ветер выбил из меня дух, и это даже к лучшему, поскольку повсюду стоял запах дерьма. Высоко над собой я разглядел окно номера 403 и синеву траектории выпущенных пуль. Высоко над ним – дымку звезд, похожую на ауру.
Затем небо закрыла огромная черная планета с хребтом из белых зубов.
– Ты жив, – сказал Тим.
– Это ненадолго, – ответил я.
Темные силуэты столпились у открытого окна над нами, и в тишине снова прогремели выстрелы. Малыш Тим поднял меня на ноги. Вместе мы пронеслись через обломки палаток и картонных жилищ. Барнаби прыгал и уворачивался, пробираясь сквозь груду людского имущества. Рамми перекатывалась на своих гусеницах и бульдозером прокладывала себе путь по переулку, разрушая еще больше самодельных жилищ, уклоняясь от наркоманов, разбуженных ото сна градом пуль.
Там, где какая-то пуля отколола кусок кирпича, мы проскользнули за угол, а затем нырнули в толпу. Малыш Тим все еще сжимал свою руку в перчатке у меня на запястье, и мне казалось, что моя рука вот-вот вылетит из сустава. Мы бежали по улицам зигзагом, пока не потеряли боевиков из виду, по крайней мере, на время.
– Что теперь? – спросила Рамми. Мы нырнули под темный навес кинотеатра прошлого века, чтобы перевести дух.
– Нам нужно перебраться через границу. – Я задыхался от острой боли в боку. Когда я положил руку на ребра, то в который раз готов был поклясться, что чувствую, как под кожей пульсирует нечто твердое. – Я могу провести нас через все двери. Но это дорого нам обойдется.
– Дорого – это сколько? – спросил Малыш Тим.
Я ответил ему, и он присвистнул.
– Тысяча долларов свободы, – повторил он. – Да я в жизни не видел столько налички.
– У тебя вообще есть хоть какие-то деньги? – спросил его я.
Он порылся в карманах своей куртки – их было так много, что он постоянно терял то, что ему удавалось раздобыть, и наконец извлек оттуда горсть мелких монет из четырех разных стран, часть из которых была облеплена растаявшей жвачкой и присыпана хлопьями табака.
– Кажется, у меня есть доллар или около того, – весело сказал он.
– Здорово. Теперь нам нужно где-то раздобыть остальные девятьсот девяносто девять. – У меня кончилось терпение, и я вышел из себя. – Скажи мне вот что, Тим. Какой смысл заниматься продажами, если ты никогда  и ничего  не продаешь?
– Эй, придержи коней. Это несправедливо. Я буквально на днях продал пряжку от ремня.
– Да ты же ее не продал, – заметил я. – Ты ее обменял.
Малыш Тим пожал плечами, как будто разница едва ли что-то значила.
– Конечно, обменял. На прекрасный пинцет. К тому же я выиграл подчистую несколько партий в покер – какой-то знаменитый генерал, родом из пригорода Альбукерке, поспорил на свою конечность, что я не смогу побить пару с тузом. Но у меня-то был стрит-флеш.
– Поспорил на свою конечность ?
– В смысле, на руку. Но на ней были пальцы и все такое. Один из его людей потерял ее из-за обморожения где-то в тылу противника, и с тех пор генерал таскает ее с собой. Кроме того, – продолжал Малыш Тим, – у меня есть на примете большой груз на Западном побережье. Несколько месяцев назад я пронюхал от одного афериста из окрестностей временных лагерей Кентукки о крупном банке семян в старой Калифорнии.
– Черт тебя дери! – В течение многих лет ходили слухи о гигантском, чудесным образом сохранившемся банке семян, где было каталогизировано все, что когда-либо росло, цвело или пускало в землю свои корни. Эти слухи были столь же правдивы, как мысль о том, что Аляска сейчас плавает где-то посреди Тихого океана, подгоняемая мягкими пассатами, и что все ее жители выжили, занимаясь сёрфингом на спинах коралловых лососей. – Пожалуй, ты худший аферист из всех, кого я знаю.
Как обычно, Малыш Тим ничуть не обиделся.
– Вполне возможно, – ответил он.
Внезапно я ощутил сильную усталость. Я прислонился к стене и закрыл глаза. Через минуту я почувствовал влажную морду Барнаби на своей ладони. Когда я открыл глаза, он смотрел на меня с жалостью, словно тоже осознал, что все кончено.
– Что ж, – сказал я и осторожно похлопал Барнаби по плечу. Его мех был на удивление мягким. – Похоже, на этом все.
– Не стоит падать духом, – сказал Тим. – Кстати, а зачем тебе вообще понадобилась эта виза?
Я уставился на него. Он то ли со мной заигрывал, то ли был еще тупее, чем это обычно бывает при мозгомойке.
– Граница с Суверенной нацией Техаса одна из самых труднопроходимых в стране, – я говорил очень медленно, дабы убедиться в том, что он за мной поспевает. – Ее охраняет кучка маньяков, готовых стрелять по любому поводу, а еще там установлены мины-ловушки.
– Уверен, что так оно и есть, – сказал Малыш Тим. – Без документов через границу и мышь не проскочит.
Мне хотелось закричать. Вместо этого я закрыл глаза и попытался глубоко дышать.
– Черт тебя дери, что ты хочешь этим сказать?
Малыш Тим улыбнулся своей лучезарной улыбкой.
– Я хочу сказать, что мы можем пробраться под  границей, – сказал он. – Я хочу сказать, что мы можем воспользоваться Подземкой.

* * *

– Подземка – это запутанное место, – начал он. Она состояла из сотен разветвленных артерий, часть из которых была не шире водосточной трубы. Она эксплуатировалась уже более сорока лет, с тех пор как Техас стал распиливать преступников или отправлять их в охотничьи угодья, где те становились добычей стрелков. Сеть туннелей, подземных горнорудных шахт и тайных убежищ, кои и составляли Подземку, сохранялась в надлежащем виде благодаря сочувствию к бедственному положению типичного заурядного малолетнего преступника, даймомана, вора или плохиша.
Из Грэнби можно было выбраться только одним путем: через грязный кабак под названием «Полустанок» с красными шторами, от которых свет внутри становился малиновым, а это означало, что заведение дружелюбно относится к девушкам по вызову.
– Вот так я и разведал, что это за место, – сказал Малыш Тим, указывая большим пальцем на изображение колеса на вывеске, нарисованное от руки и уже совсем выцветшее. – К тому же я успел подружиться с его владельцем.
Без сомнения, это была еще одна женщина, которая сняла ради него свои трусики. Надо будет как-нибудь спросить, как он это проворачивает. Я чертовски уверен, что навыки общения тут ни при чем: всего два дня назад он спрашивал Зеба, не ходят ли люди на другом конце света на руках и не растут ли у них ноги из головы.
Полустанок оказался типичной пафосной забегаловкой, крошечной и мрачной, там было полно модулей расширения и ловкачей, уткнувшихся в свои девайсы, и даже имелось несколько игр из реального мира, включая древний пинбольный автомат. Из-за пара электронных сигарет все это место сияло мягким голубым светом. В полумраке мужчины и женщины, скучившиеся на барных стульях, были похожи на скальные образования или огромные, растущие гроздьями, радиоактивные грибы. Женщина за стойкой с одним из самых запущенных случаев сыпи, который я когда-либо видел, смешивала напитки, пользуясь набором вставок, порошков и миксеров. Мы сели за барной стойкой рядом с парочкой слизняков; выглядели они так, будто это бутылки отхлебывали из их лиц, а не наоборот.
– Нет ли у тебя поводка для этого блохастого гада? – Она кивнула головой в сторону Барнаби.
– Мы здесь не задержимся. Просто хотим выпить порцию вашего огненного виски, – сказал Тим. Я решил, что это какой-то код, потому что напиток огненное виски – это ядовитое самопальное варево, которое пришло к нам из палаток «возрожденцев» в Нижнем поясе. А кроме того, у Тима с собой не было налички, чтобы расплатиться.
Барменша долго смотрела на него.
– Огненный виски? Вы уверены? Эта штука убьет вас быстрее, чем вирус супергриппа. – Малыш Тим лишь кивнул, и тогда она выскользнула из-за стойки, позволив мне мельком взглянуть на ее задницу, облаченную в слишком узкие джинсы. – Сейчас посмотрим, что там у меня на складе.
Ее не было уже довольно долго.
– Свежак, – сказала она, вернувшись. – Один из моих завсегдатаев оставил последнюю бутылку плавать в туалете.
Малыш Тим соскользнул со стула.
– Думаю, я успею посидеть на кресле босса, прежде чем мы опять двинемся в путь.
Потом он наклонился ко мне и прошептал:
– Досчитай до тридцати, потом вставай и следуй за мной.
Барнаби шарил в поисках объедков в углу у вендингового автомата. Крошка Тим схватил его за ухо и потащил вниз по темному коридору, к туалетам. Я не мог спокойно усидеть на стуле – всякий раз, когда дверь открывалась, я ожидал, что сюда вот-вот ворвется толпа наемников из БХИ Тех. Мне не нравилось то, как некоторые завсегдатаи глазели на Рамми. Грэнби принимал у себя множество однодневных торговцев, которые пересекали границу, чтобы купить товар из Техаса, и половина из них разобрала бы Рамми на запчасти просто забавы ради.
Я досчитал до двадцати, слез со стула и велел Рамми сворачиваться. К тому времени я весь вспотел, и не только из-за жары от пара электронных сигарет и табачного дыма.
И тут мне на плечо опустилась чья-то рука. Оранжевая, покрытая сыпью.
Барменше пришлось наклониться поближе, чтобы я смог ее услышать. От нее пахло дрожжами и духами. Не такой уж неприятный запах. Она сунула мне в руки фонарик. На секунду ее фиолетовые губы оказались рядом с моими, я почувствовал ее дыхание на щеке и подумал о том, что не прочь поцеловать ее.
– Мало кто следует на запад по этим маршрутам, – сказала она. – Надеюсь, вы знаете, что делаете.
Я прошел в узкий, вонючий коридор, который вел мимо кухни, кишащей комарами. Рамми, Тим и Барнаби исчезли. Когда я открыл дверь, из кладовки, забитой низкопробным пивом и подозрительного вида спиртными напитками, в зал с визгом пробежала крыса. Одна из уборных была переполнена скомканными отрывами туалетной бумаги и грязной водой – и я тотчас убрался восвояси. На другой уборной была вывешена табличка с надписью «Не работает».
И все же, когда я подошел поближе, Тим высунул голову и махнул мне рукой, приглашая войти. Мы с трудом могли поместиться здесь вчетвером: уборная была не больше душевой кабинки и тоже покрыта плесенью. Сиденье унитаза отсутствовало, и на поверхности зеленой воды плавали бычки от сигарет.
Малыш Тим сорвал крышку со сливного бачка, сунул туда руку и принялся что-то искать. Через секунду он, должно быть, это нашел, куда-то нажал, и в стене открылась потайная ниша.
– Дамы – вперед, – сказал он Рамми.
Узкая служебная лестница по спирали провела нас в подвал, в заросшее паутиной помещение, заваленное старыми кегами и ящиками с Томатным соком™ и Шипучкой лайм-лимон™, в эдакую каморку, каких много строили еще до распада, в те времена, когда Халлоран-Чьянг разрабатывал свою ядерную энергетическую программу, а техасские минитмены по ночам закладывали бомбы и наугад обстреливали границу в попытках сорвать их планы. Часть цементной стены повышенной прочности была снесена, чтобы освободить место для покореженной деревянной двери.
Проход вел в примитивный туннель, неуклюже обшитый деревянными досками; он напоминал те, что использовались двести лет назад в горнодобыче. Промозглый, затхлый ветер, казалось, возник из ниоткуда, словно где-то глубоко под землей только что открыл рот какой-то древний бог.
На сей раз первым вошел Малыш Тим, затем Барнаби, затем Рамми, и только потом я нащупал фонарик и шагнул в темноту.

22

Впервые я оказался в Подземке после того, как сбежал из тюремного городка в Техасе; упрятали меня туда за то, что контрабандой проносил в охотничьи угодья веревки и трутницы, чтобы немного подсобить тамошним уголовникам. Я так боялся попасть в заповедник, что целых три месяца прожил в этих туннелях. И это было не так уж плохо. Я встретил кротиху по имени Лана, которая прожила там всю свою жизнь. Она была практически слепой и считала меня самым милым созданием, которое когда-либо встречала. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Нам придется поторопиться и быть начеку. Подземка была битком набита преступниками, и не все из них были невиновными. Здесь попадались убийцы, сквалыги, воры, насильники, а также обычный поток наркокурьеров – предположительно Подземка вела к туннелям Денверского аэропорта, территориальной базы Картеля Хуареса. Кроме того, внизу, в этих туннелях, постоянно пряталась кучка мерзких червей, половина из которых совсем тронулась умом. Они промышляли убийством путников и тырили все, что могли унести; они были слепы, словно кроты, а их спины скрючились от постоянных наклонов.
В первые несколько часов мы никого не встретили. И все же из-за эха от чьих-то голосов и шагов по моему затылку пробегали мурашки, и мы шли, минуя многочисленные развилки, где неуклюжие, нарисованные от руки знаки указывали путь к другим убежищам: «СПРОСИТЕ БЕРТУ В УОРРЕНСВИЛЛЕ», «ЭТО ПРОХОД К ПРЕСНОЙ ВОДЕ», «ВНИМАНИЕ: ГОСТИНИЦА “АЛАЯ БУКВА” ЗАКРЫТА», «203 МИЛИ ДО ДЕНВЕРА», «СИ-ДЖО УШЕЛ ПЯЛИТЬ @41, ПРИЧЕМ ЗАБЕСПЛАТНО». Там, где стены отсырели от влаги, их поддерживали внедорожники и мешки с песком. Импровизированные нужники – мягкие кабинки, обустроенные над глубокими вертикальными стволами шахт, – наполняли воздух серным смрадом. В общем, такой безопасный маршрут мог проложить только Малыш Тим.
Я потерял счет времени. Мой смартбраслет стал работать с перебоями и принялся сжимать руку каждые несколько минут. Но через какое-то время мы наткнулись на несколько грубых двухъярусных кроватей без постельного белья, и Малыш Тим предложил устроиться на ночлег.
– Пройдем чуть дальше по дороге, и нам будет не до сна, – объяснил он. – Лучше не зевать и быть настороже.
Меня не очень прельщала мысль о том, что мы останемся под землей дольше, чем это было необходимо, но я знал, что он был прав, и, кроме того, Рамми почти разрядила свои аккумуляторы в попытках осветить нам путь, их нужно было заменить.
Я сел на одну из сломанных коек. Поставив рюкзак рядом с собой, я увидел дыру в том месте, где пуля прошла через нейлон. Я нашел гильзу, прилипшую, словно крошечный серебристый жучок, к толстой кожаной обложке книги, которую мне много лет назад подарил Билли Лу Роупс. Эта штука спасла мне жизнь.
– Ах, значит, ты, наконец-то, читаешь Библию. – Тим засунул палец в ноздрю, чтобы прочистить ее. – А я-то думал, что ты и так знаешь о Подземке. Вот почему я ни хрена о ней не говорил. Этот Мужик все время пользовался этими туннелями, чтобы мотаться туда и сюда и куда ветер подует.
Я понятия не имел, о чем болтает Малыш, и не хотел давать ему повода для объяснений, а потому просто улыбнулся и кивнул. Я устроился поудобнее, используя рюкзак вместо подушки, а ветровку вместо одеяла, не обращая внимания на влажный воздух. Я тосковал по дому, тосковал так сильно, что от этого чувства сводило все внутренности. Я скучал по своей квартире-каморке, по койке с простынями, по тонким, как картон, стенам, по своему душу, скользкому от мыльной пены, и даже по Рики Пателю, нашему местному извращенцу, который светил своим хозяйством из-под слишком короткого полотенца. Я скучал по рассветам в красной пыли, по мерцающему химическому сиянию, исходящему от реки, и запаху горящего ознобина. Я скучал по лабиринту улиц на Пригорке, даже по песне «Кранчтаун Кранк», которая каждое утро в шесть часов выносила нам мозги.
Мне особенно не хватало Джареда и Аннали и знания того, что они знали, что я не был террористом, что я не был кем-то особенным.
Мне не хватало ощущения, что я никто.
Больше всего на свете мне хотелось спросить совета у мамы. На долю секунды я почти понял, почему Марк Бернхем сделал то, что сделал тогда, много лет назад, во время своего позднего президентства, почему он был готов сломать хребет всему привычному нам миру, лишь бы только не дать Уитни Хеллер отойти в мир иной.
Но затем, во внезапный миг прозрения, я понял, что моя мама не ушла окончательно и бесповоротно.
По крайней мере, не вполне.
Как только Малыш Тим и Барнаби улеглись спать, а Рамми перешла в спящий режим, я включил визор: у батареи осталось девятнадцать процентов заряда, и неизвестно, сколько времени пройдет, прежде чем я смогу ее подзарядить.
Меня уже начало трясти.
Даже в Подземке я смог подключиться к Дороге из желтого кирпича. Я сразу же отправился в Информационный Дворец, к поисковому боту Патчу. Система обновилась для высокоскоростного соединения, поэтому мне не пришлось задерживаться, ожидая других юзеров.
– Мне нужна информация о Шугар Уоллес, – сказал я. Прирост числа, обозначающего объем информации, на табло у окна обрадовал очередь из покупателей краденых данных – оно увеличилось с 2230000 до 2436000, пока я там стоял. «Родилась в Шарлотт, еще до того, как город стал частью Конфедерации. Работала в Кранч 407 до самой своей смерти». Даже мой аватар с трудом произнес это слово.
На этот раз песочные часы промелькнули в глазах Патча всего на мгновение, а затем снова зажглись. Файл загрузки с данными о моей маме весил меньше 20 мегабайт, настолько легкий, что мог затеряться среди абзацев всех этих слухов обо мне. Мне даже показалось, что Патч выглядит разочарованным – эта фигня стоила всего два кранчбакса.
– И это все? – сказал он. – Больше ничего?
– Извини.
Увидев пакет с данными на маму, я почему-то расстроился еще больше и почти пожалел, что заплатил.
Я не был готов залезать обратно в сырую яму Подземки. И не был готов изучать пакет данных. Вместо этого я направился к «Кошачьему лотку Плохой Кисы», надеясь с ней повидаться. Но когда ее аватар взмахнул хвостом и приветствовал меня шаблонной фразой, я понял, что она не в сети.
Я едва не выпрыгнул из своих пикселей, когда в мою боковую панель грубо вторглась незнакомая реклама.
– Эй, мужик, зацени. Я тут нашел для тебя несколько новых рекомендаций на основе твоих предыдущих поисковых запросов. – Этот голос звучал так, словно был алгоритмом, укутанным в облако лос-анджелесского пара от электронных сигарет. – Тебе интересно?
У меня возникло такое чувство, словно кто-то только что застиг меня на толчке со штанами, спущенными до щиколоток.
– А ты разве не можешь постучаться в личку, маякнуть, написать сообщение или что-нибудь такое?
Он поднял обе руки.
– Это не я включил всплывающую рекламу в своих настройках конфиденциальности.
– Своих?.. – Я покачал головой, хотя, конечно, он не мог меня видеть. – Нет. Послушай. Извини. Как бы то ни было, я сейчас на мели.
Где-то за пределами всепоглощающего тумана симуляции Барнаби раздраженно напомнил мне, что некоторые млекопитающие  вообще-то пытаются уснуть. Я переключился в ручной режим для чата: меня внезапно посетила одна мысль.
Тот аватар по-прежнему не отрывался от окна моего домашнего экрана.
– Ты уверен? Судя по тому, что ты ищешь информацию на Траки и Шугар Уоллес, с вероятностью 90 процентов я смогу удовлетворить твое любопытство.
Он привлек мое внимание. Но все это попахивало мошенничеством, и от его внезапной и путаной рекламы у меня разболелась голова.
«Спасибо. Но, пожалуй, нет» .
– Последний шанс. Это так же потрясающе, как вопперы, без дураков. – держу пари, он имел в виду, что это будет недешево.
«Non me lo posso permettere» , – я был так нетерпелив, что вводил текст недостаточно внимательно и каким-то образом, вместо того чтобы поставить восклицательный знак, переключился в режим перевода.
К тому времени, как я сбросил свои языковые предпочтения на корпоративный английский, тот аватар уже свалил. Я потратил несколько минут на то, чтобы разобраться в своих настройках конфиденциальности, интерфейс которых были спроектирован таким образом, что они напоминали огромный тюремный городок. Нужно было убедиться в том, что у меня не будет без предупреждения вылетать реклама. К сожалению, пришлось закругляться и отключить все те штуки, которые могли обрушить мне интерфейс, например, всплывающие окна и опросы.
Я как раз заталкивал новостную рассылку в ее же блок, когда в верхней части экрана всплыл пузырь подсказки, который тут же превратился в облачко с надписью: «Похоже, кто-то пытается привлечь ваше внимание!» 
Я обернулся, ожидая увидеть еще одно всплывающее окно, появившееся, несмотря на то, что я поменял настройки. Но это была Плохая Киса: хвост виляет, глаза большие и зеленые, уши навострены, усы вьются, окаймляя застенчивую улыбку. Я был так удивлен, что не мог придумать, что сказать.
– Привет, – сказала она.
«Привет»,  – я попытался придумать, что бы мне еще написать, но все, что приходило в голову, казалось неважным.
Она скрестила руки на груди. Или лапы. Неважно.
– Что? Что это? Почему ты так на меня смотришь?
Разумеется, я никак на нее не смотрел. Лицо моего аватара все еще было шаблоном.
А это означало, что она нервничала.
«Я не ожидал тебя увидеть, вот и все». 
Она яростно взмахнула хвостом.
– Тогда почему же ты заходил на мой сайт?
В реале мое лицо вспыхнуло.
«Как ты ?..»
– Я же говорила, у меня есть специальное шпионское ПО. Кроме того, – она пожала мохнатым плечом, – ты мой единственный посетитель за весь этот месяц.
Это сняло напряженность между нами. Я послал ей пару смешков, которые пузырями поплыли в ее сторону. Секундой позже прозвенел звонок, сообщающий, что Плохая Киса переключилась на ручной режим, и над ее головой появился небольшой пузырь диалога.
«Я ненавижу чатиться, когда другие включают ручник ».
«Да, я тоже. Это кажется таким…» 
«Односторонним»,  – свайпнули мы оба одновременно.
Ее усы дернулись.
«Вот именно». 
Я сделал первый шаг:
«Слушай, прости за то, что я сказал тебе в прошлый раз».
«Все нормально». 
«Нет, не нормально.  – Для пущей выразительности я взорвал несколько хмурых рожиц самодельной бомбой. – Как ты и сказала. В Федеральной Корпорации меня совсем замордовали. По крайней мере, так было раньше. Я думал о Совете директоров, о вынужденном отпуске президента Бернхема и о том, как меня подставили, чтобы отвлечь внимание от Рафиковой и ее планов». 
«В се нормально. Ты бы знал, как пропагандой нас накачивают Настоящие друзья©». 
Так, значит, она была с Западного побережья. Судя по тому, что она говорила без акцента, вероятно, она была богата. И явно не для меня.
Похоже, тишина слишком затянулась.
«Так, а что еще есть в твоих архивах?»  – слова выпрыгивали из-под моих пальцев еще до того, как я стал понимать, к чему веду.
Она колебалась. Ее хвост встал торчком: она пыталась понять, можно ли мне доверять. Но, наконец, кинула мне ссылку, ведущую в новое окно.
Как только я до него дотронулся, симуляция преобразилась. Мы снова оказались в «Кошачьем лотке», но на этот раз на всех статуэтках на полках появились раскрытые фотографии, видео, катушки с данными. Она присела на корточки на пол, и по ее телу от хвоста до кончика носа пробежала дрожь; секунду спустя она откашлялась, указывая на ковер.
Я перебирал стримы, распределяя их по темам, странам и годам. Я был в режиме администратора, и здесь была целая уйма данных.
Формуляры военных заказов от Дакот. Ядерные соглашения, подписанные руководством Халлоран-Чьянга. Перехваченные сообщения СФФ в Россию.
Все, что она там прятала, могло принести ей сотни миллионов долларов на открытых торгах. Разумеется, то, что она там прятала, также могло привести к ее аресту за кибершпионаж в половине стран нашего континента.
И даже несмотря на то, что одно лишь это знание сделало меня ее сообщником, я не мог оторвать глаз. Я увидел переписку пятидесятилетней давности между первым президентом Бернхемом и Альбертом Коуэллом в «Лагуна-Хонде», и у меня просто отвисла челюсть. Письма были переполнены закодированными упоминаниями о Премии Бернхема и успехах Коуэлла. В одном из писем даже имелась строчка о «неожиданных психологических осложнениях» межвидовой передачи нервной ткани, и я не мог не вспомнить историю, рассказанную мне Барнаби, историю о позоре и самоубийстве его отца.
«Когда ты вступила в игру?»  – свайпнул я ей, продолжая распутывать массивный клубок конфиденциальных правительственных отчетов.
«О, это было так давно,  – она взмахнула лапой. – Ты помнишь запуск миссии на Марс ?» 
«Смутно. Мне было всего четыре». 
«Мне было шесть , – написала она, и мое сердце вздрогнуло. Было глупо из-за этого так радоваться, словно у нас был шанс встретиться, будь ей хоть восемнадцать, хоть восемьдесят. Я не был с ней знаком, и она могла оказаться страхолюдиной, серийным убийцей, одним из тех меховых фетишистов – или всеми тремя сразу. – Самое смешное, что мы даже не слышали про тот запуск в НДС. Но я никогда не забуду, где была в тот момент, когда ракета взорвалась». 
По моей шее пробежали теплые мурашки.
«Что значит, когда она взорвалась?» 
Она долго и пристально на меня смотрела, опустив усы:
– Вы что, не смотрите новости в своей Федеральной Корпорации? – прошептала она слова сожаления в мой аудиоканал.
«Нет».  – Я был рад, что мы в ручном режиме. У меня во рту совсем пересохло, словно там был нафталиновый шарик.
Судя по тому, как она начала елозить по ковру, я понял, она пожалела о том, что позволила правде выбраться наружу.
«Обломки ракеты сгорели в Голодроме. Именно тогда я впервые увидела дождь. От него пахло пеплом, а все потому, что весь этот мусор разлетался по округе». 
Она снова намекнула, где живет. Голодром был всемирно известной достопримечательностью «Нуэво Анджелино»: платформа стоимостью в мультитриллионы долларов, состоящая из полунепроницаемого аэростата и массивной голографической проекции, благодаря которой небо оставалось синим круглый год. Но я был не в настроении радоваться.
«Все новости, которые мы смотрели, даже не были новостями». 
«Конечно. Халлоран-Чьянг не хотел бы, чтобы Российские Федералы узнали правду. Кранч Юнайтед© должен был похоронить эту историю » 
Я думал о том времени, когда Джареду, Аннали и мне нравилось играть в «Представьте себе», и мы пытались вообразить, чем занимались колонизаторы на Марсе, пока мы торчали на Нормативных занятиях или работали на конвейере.
Все это время они были лишь частицами углерода в песке «Нуэво Анджелино».
«Прости»,  – написала Плохая Киса.
«Ничего страшного. Просто я… этого даже не знал». 
«Вот что я почувствовала, когда ракета взорвалась, ну, то есть, я даже не знала, что вообще была какая-то ракета. Казалось, будто… будто вместе с ней взорвалась моя жизнь. –  Она шмыгнула носом. – Я хотела знать правду. И поняла, что никто не станет лазить по сайтам, чтобы потом вручить ее мне». 
«Это невероятно , – свайпнул я, добавив анимодзи, надеясь, что она не подумает, будто это глупо. – Ты невероятная». 
«На самом деле нет. Просто упрямая» . – Но я научился читать по ее усам и понял, что ей было приятно.
«Слушай. Я должен попытаться немного поспать. Но если это верняк, то я скоро вернусь и навещу тебя» .
«“Верняк”.  – Ее усы снова взвились. – Я никогда раньше не слышала этого выражения. У нас принято говорить “по-любому”». 
На секунду мы стояли там, аватар к аватару, улыбаясь друг другу. Для кошки она была особенно красива: мягкая шерстка, идеально ухоженный вид. У меня мелькнула мысль, как она может выглядеть: острый подбородок и длинная шелковистая челка, окаймляющая ее зеленые глаза.
Интересно, были ли ее глаза зелеными в реальной жизни?

23

Когда мир сходит с ума, ты можешь либо сойти с ума вместе с ним, либо пойти своим путем. Лично я всегда сам выбирал свой путь. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Нас разбудили чьи-то голоса. Я едва успел включить фонарик, как мимо с грохотом пронеслись два чурбана, такие большие и неотесанные, словно их пропустили через неисправный принтер. Но они умчались дальше, не говоря ни слова, и мы решили, что это сигнал – пора вставать.
Видимо, мы шли по одному из наименее проторенных путей, потому что вскоре попали в более оживленный туннель, где было больше лачуг и граффити и где было более интенсивное движение. Нам встречались путешественники и кроты, горбатые и с остекленевшими от катаракты глазами, жулики и аферисты, контрабандисты и ловкачи, впаривавшие батарейки и фонари, которые выходили из строя через пять минут после того, как вы их купили, а также те, кто постоянно пользовался этим маршрутом, поскольку хотел избежать пограничных сборов.
Тим не соврал: в общем и целом это была самая уродливая, самая грубая толпа, которую я когда-либо видел, включая Вифезду и Армию Дьявола, пусть даже нам и встретилось несколько перепуганных кроликов, которые шли, опустив головы и в спешке, пытаясь выбраться из этого опасного места, прежде чем их арестуют за кражу конфет или что-то в этом духе. А еще там было довольно много андроидов, пытающихся уклониться от политических мер Техаса, которым удалось сбежать лишь недавно.
Я заметил, что почти все они шли в другую сторону.
Спустя несколько часов Малыш Тим заметил знакомое лицо и вскрикнул. Уже через секунду он душил в объятиях тощего ковбоя, который потерял руку из-за запущенной инфекции.
Его звали Кинк, и оказалось, что Малыш Тим знал его с тех времен, когда они путешествовали по своим аферистским маршрутам. У него была кожа цвета мыльной пены, как у Аннали, множество пластиковых зубов и парочка имплантированных штучек-дрючек: мизинец заменял ему фонарик, а ряд металлических зубов посылал сигналы от визора прямо ему в череп; имелся даже аккуратный металлический нос, который он мог закрывать по собственному желанию. Когда-то он был летчиком, занимался контрабандой фальшивых разрешений и виз, и ему хорошо за это платили, но потом эта работа стала слишком опасной.
– Было время, когда многие пограничники просто смотрели в другую сторону, – объяснил он. – Они помнили о распаде США, и половина из них была тайными унионистами. Но все изменилось. – Он покачал головой. – В этом мире есть две вещи, в которых ты можешь быть уверен: что перемены придут и что ты пожалеешь об этом.
Кинк провел под землей почти полгода и знал секретные повороты, за которыми находились пещеры, где на стенах вдоль озер с прозрачной водой произрастали люминесцентные грибы. Обычно кроты прогоняли чужаков со своей территории, но Кинк был довольно известен и постепенно завоевал их доверие, доставляя с поверхности припасы, которые затем оставлял в их лагерях. После купания мы расположились на каменном выступе у горячих источников и растянулись голышом, а уставшая Рамми заснула крепким сном. Кинк собрал со стен несколько фиолетовых грибов, которые, по его словам, могли бы вызвать у нас причудливые сновидения, и мы открыли «Чили встряхни и смешай™», которое он купил у одного из подпольных торговцев. Видимо, это была подделка – баланс химикатов был явно нарушен, но мы были так голодны, что я съел бы даже резиновую подошву от ботинка.
– За последнее десятилетие я побывал в каждой стране континента три или четыре раза, – сообщил он нам. – И вот что я скажу: по сути, единственное, что меняется, так это вонь. В странах, которые расположены в низине, несет плесенью и дерьмом. В Дакотах разит грязными деньгами. Весь Денвер провонял ознобином и русскими, а запах Конфедерации напоминает гной в подмышечной впадине, ну и в Пыльном Котле стоит самое ужасное зловоние, а все потому, что, куда ни глянь, повсюду одна только смерть.
Теперь Кинк работал дроном из плоти и крови, доставляя письма и небольшие посылки в страны, где была высока вероятность цензуры или политического вмешательства (т. е. в большинстве из них). Именно Кинк нечаянно выдал сведения, которые, я готов был в этом поклясться, пыталась продать мне та всплывающая реклама на Дороге из желтого кирпича: Марк Дж. Бернхем был вынужден уйти с поста генерального директора, однако ему разрешили сохранить свою должность президента, и он поспешил отправиться в какую-то секретную реабилитационную клинику на Острове Флорида. Акционеры обвиняли президента Бернхема в том, что он излишне мягок в отношении терроризма, – даже ходили слухи о его возможных симпатиях на этот счет.
Все это, по словам Кинка, могло привести нас к новой мировой войне.
– Сейчас переговоры Совета директоров зашли в тупик, и они не могут решить, кого им выдвинуть, – сказал он. – Тем временем директор Отдела международной торговли угрожает ввести санкции против Техаса, если те не будут участвовать в розыске террориста, взорвавшего скоростной поезд. – К счастью, он не знал, что разговаривает с самым разыскиваемым человеком в стране, иначе я бы проснулся и обнаружил, что мои кишки привязаны к кипе его почтовых посылок. – Но, по правде говоря, ситуация развивается в этом направлении уже много лет. Это дерьмо времен Холодной войны должно было когда-нибудь разгореться. Кранч Юнайтед© – один из самых отъявленных негодяев. Взрывает нефтяные танкеры в Заливе и заявляет, что это вмешательство НДС. Выжимает все до последнего цента из своих колоний и даже заключает сделки с картелями. О да, – сказал он, увидев выражение моего лица. – Федеральная Корпорация поставляет Даймас™ ознобиновым наркоманам по всему миру. Как еще, по-вашему, она сохраняет свою долю на рынке?
Малыш Тим рассказал ему о том, как мы бежали из Грэнби, и я толкнул его, прежде чем он успел проговориться. Но Кинк только отмахнулся от моих объяснений.
– Ладно, пацан. Не лезь не в свое дело, и я не буду лезть в твои. Я просто рад, что вы смогли выбраться оттуда, и при этом ваши яйца не пострадали. Похоже, ты был на волосок от смерти. – Он провел пальцем по пулевому отверстию в моем рюкзаке.
– Ты никогда не догадаешься, что именно спасло шкуру этого салаги, – сказал Тим и повернулся ко мне. – Давай. Покажи ему книгу.
Я в жизни не видел, чтобы с лицами людей происходили такие перемены. Сейчас лицо Кинка выражало неподдельное изумление. Он бережно взялся за потрескавшуюся кожаную обложку, словно она могла развалиться, вздохни он слишком глубоко. Дрожащими пальцами он провел по корешку.
– Ох, ох, ох. Я не встречал ни одного экземпляра уже много лет, – проговорил он. Затем добавил, немного резче: – Ты ведь не думал о том, чтобы ее продать, нет? Я могу предложить тебе за нее пятьдесят долларов свободы.
Я как раз подумывал об этом, но тут Малыш Тим рассмеялся.
– Ты по-прежнему сукин сын, Кинк, хоть и бросил аферистский промысел. Книга стоит в десять раз дороже, и ты это знаешь.
– Старые привычки очень живучи. – Кинк выдавил из себя виноватую улыбку. Когда я потянулся обратно за книгой, он крепко держал ее, не отпуская, до последнего момента. – Я скажу тебе одну вещь, парень. Все, что я знаю об игре, я узнал из той книги, которая сейчас у тебя в руках. Для нас, барыг, эта книга все равно что Библия. Если я когда-нибудь встречу того афериста, который ее написал, я встану перед ним на колени и расцелую ему пальцы на ногах.
Уже не в первый раз я задавался вопросом, а знал ли Билли Лу, что мне может понадобиться эта книга и что я окажусь в бегах? Я знал, что это безумие, но по какой-то причине, когда я слушал треп Кинка, эта книга стала казаться мне своего рода посланием, чем-то живым, тем, что связывало меня с Билли Лу, с моей мамой, со старыми картами, по которым мы вместе с ней водили пальцами.
Там было не так уж плохо, на том уступе: горячие источники с шипением выпускали клубы пара в сторону люминесцентной плесени, а грибы медленно вплетали свои сны в мою кровь. Но я все думал о том, что Кинк рассказал мне о Бернхеме: я действительно был один. И поскольку назревала война, у меня было совсем мало времени, чтобы восстановить свое доброе имя и остановить Рафикову.
Я в тысячный раз пожалел, что не могу просто нажать кнопку и переключиться в спящий режим, как Рамми. Вместо этого я открыл «Путеводитель афериста». Я подумал, что, раз уж нет других вариантов, меня усыпит статичный текст. Зажав фонарик между подбородком и грудью, я открыл первую страницу.

ИНТЕРМЕДИЯ:
«ПУТЕВОДИТЕЛЬ АФЕРИСТА ПО ТЕРРИТОРИЯМ ЭКС-США»

Я всю свою жизнь был аферистом, в той или иной степени. Еще до того, как территории стали Территориями, еще когда существовали Соединенные Штаты, я уже был аферистом. Тогда в ходу были и другие названия: «жулик», «кидала», «мошенник», «разводила». Раньше я воровал конфеты из склада местного магазина и продавал их обратно владельцу. Я мог обчистить карманы человека и получить награду за то, что вернул ему кошелек. Некоторые дети рождаются хорошими. Некоторые дети рождаются плохими. Можно даже сказать, что внутри меня всегда сидел дьявол, пусть даже я и не любитель всей этой религиозной хрени. Но, опять же, разве я причинил кому-нибудь настоящую боль? Когда мир сходит с ума, ты можешь либо сойти с ума вместе с ним, либо пойти своим путем. Лично я всегда сам выбирал свой путь. 
Я мотаюсь по этим Территориям уже лет двадцать. Побывал в каждой стране, а также во всех неуправляемых территориях, везде, кроме Аляски, которая, как говорят, уже даже и не существует. Кроме того, я повстречал в дороге много разных людей и, по возможности, записал их истории. 
Я записал все это с одной простой целью: помочь странникам и авантюристам, аферистам – таким, как я – изложить в письменном виде, что их ждет снаружи, чтобы их не застигли со спущенными до щиколоток штанами и не воткнули штык в спину при попытке пересечь Джорджию. 
Я надеюсь, что эта книга поможет вам добраться туда, куда вы направляетесь, где бы это ни было. 
Я не могу это объяснить, но последняя строчка сильно меня взволновала, прямо-таки врезала куда-то в район селезенки. Я попытался прокрутить текст вперед, но потом вспомнил, что, когда читаешь книгу, приходится переворачивать страницы. Они были влажными, и мне потребовалось некоторое время, чтобы приноровиться.
Подземка возникла как единый маршрут, соединяющий Одессу , известную как самый несчастливый город в Техасе, с границей Оклахомы. Так уж случилось, что это родной город мистера Дж. К. Соломы. Совпадение ли? 
За последние двадцать лет Железная дорога превратилась в один из крупнейших нелегальных торговых маршрутов в стране. Да, это именно торговый маршрут. Но только здесь торгуют свободой в чистом виде и ничем иным. Сюда приходят преступниками, а выходят свободными людьми. Паф! Как волшебный фокус. Но только я знал людей, которые решили вообще не выходить наружу. 
Там внизу кроты становятся милыми и уютными, ведь там на них не светит солнце, их не ловит полиция, в них не стреляют наудачу ополченцы лишь за то, что они идут или смотрят не в ту сторону. Там внизу есть люди слепые, точно черви, которые чувствуют добычу по запаху, хоть и не могут ее видеть. Мужчины в самых глубоких туннелях ползают на четвереньках, словно крабы, а дети, рожденные во тьме, никогда не научатся читать, но смогут к вам подкрасться и голыми руками выпустить вам кишки. 
Какой-то паук звучно ударился о мой локоть, и я едва не закричал.
От этой главы у меня начался нервный тик. Я вернулся к началу.
Гэри, Индиана. 20
Ах, Гэри. Если Нью-Джерси – это подмышка Америки, Гэри, должно быть, ее просак: столь же вонючий, неловкий промежуток, ведущий прямо в жопу души. К сожалению, за двадцать лет, с тех пор как я здесь был в последний раз, здесь не стало лучше. Пожалуй, стало даже хуже. Стриптиз-клубы все еще работали, впрочем, с тех пор, как в прошлом году государство узаконило андроидную проституцию, половина из них была переоборудована в кукольные домики .
Все это место просто кишит беспризорниками и бродягами, даймоманами и наркотами, канашками и парой-тройкой курильщиков, старых добрых курильщиков трубок, а также кучкой фриков из Армии Дьявола, убежденных, что врата в ад, вероятно, находятся в одной из дымовых труб, которые каждый день выбрасывают в небо химикаты. Не стоит их винить: здесь никогда не восходит солнце, небо просто сменяет желтый цвет на зеленый, словно проходит через разные стадии болезни… 
Глава еще не закончилась, но я все равно пролистнул пару страниц, поражаясь тому, сколько разных мест посетил этот безымянный аферист, сколько городов, о которых я мало что слышал или не слышал вовсе.
Акрон
Мне всегда нравился Средний Запад, по крайней мере, пока удавалось избегать старых кукурузных полей-каннибалов и картофельных клубней, настолько тяжелых, что они погружаются прямо в водоносный слой, нравится и сейчас, при том, что конгломерат Синопек-ТеМаРекс прибрал к своим корпоративным рукам все до последнего клочка земли и, по последним данным, отправил десятки тысяч добропорядочных людей, которые не получили сообщение о продаже, умирать, проводя прореживание быстрорастущих культур. Было что-то особенное в том, как огромное синее небо и солнце оживляли эти улицы с их логотипами товаров широкого потребления. То же касается и добропорядочных людей – они дружелюбны, и каждый из них стремится превысить свой лимит повседневных расходов, чтобы доказать большому бизнесу свое гражданство. 
Однако главным образом мне нравится рычание двигателя, которое прокатывается по дороге, словно непрерывное биение пульса: для такого афериста, как я, в автомобильной столице континента есть нечто, от чего сердце начинает биться чаще. Мне нравится запах отработанного дизельного топлива и сладкая гниль метана, что исходят от мусороперерабатывающих заводов, все эти сверкающие ангары, откуда частные такси устремляются к верхним высотным уровням Нью-Йорка, а скотовозы следуют к более низким уровням, летательные аппараты совершают вылеты в Халлоран-Чьянг, водовозы отправляются в страны с засушливым климатом, а танки с модернизированной броней держат путь в холмы Нового Лос-Анджелеса. Видишь ли, главная идея автоиндустрии – это даже не автомобили, а миф о том, что есть такие места, которые обязательно стоит посетить… 
Денвер, Территория Картеля
Как говорится, «уехать в Денвер и умереть», иначе вообще не стоит туда ехать. Когда я пришел в себя и обнаружил, что связан, точно тушка индейки, и меня силой тащат через туннели Подземки к Терминалу Z, надо признаться, я был не слишком этому обрадован. Я сам был в этом виноват и знал это – я слышал глупые слухи о том, что картель заключит сделку с аферистами, проходящими через его земли, при условии, что те не станут вести торговлю ничем таким, что могло бы навредить делам картеля. Мне следовало быть осторожнее, прежде чем верить этому всему, но знаешь, как говорят: тешиться надеждами бывает столь же губительно, как перестать верить. 
Проблема заключалась в том, что я опоздал на свой рейс из-за странного радиационного шторма к востоку от Скалистых гор. У меня был целый пакет новеньких Силиконовых лиц звезд™ со всеми новомодными знаменитостями (ценная добыча), и у Настоящих друзей© она стоила столько лайков и подмигиваний, сколько любая из звезд местных каналов зарабатывала за год. Поэтому я бросил монетку и оказался перед двумя бойцами картеля с четырьмя «АК-47» на двоих. 
Дела у вашего покорного слуги складывались не слишком удачно, пока мне не пришлось разгрузить весь свой пакет в присутствии большого босса, и, подумать только, он начал визжать, как десятилетняя мажорка на первом в своей жизни вирт-концерте. Оказалось, что он был преданным фанатом Звезды X-трим-канала Джони X Бучи, и ценой Силиконового лица Джонни – и ручательства, что, прибегнув к незначительной подтяжке кожи, дроблению костей и лепке форм, он сможет стать обладателем того самого всемирно известного мужественного профиля, – я смог снова отправиться в путь… 
Вода, вода, одна вода, мы ничего не пьем  – потому как не хотим, чтобы от нее у нас начался лютый понос или черная рвота. 
Уже целую неделю я хлюпал по вонючей грязи, которая некогда была твердой почвой; городки и церкви, дороги и рестораны быстрого питания – теперь все это смыто или затоплено той же темно-зеленой грязью, которая липнет ко всему. В прежние времена в воскресной школе нам часто рассказывали о Потопе, о великих дождях, которые пришли, чтобы уничтожить греховный мир и начать всю эту игру заново. Похоже, даже у Господа не хватает сил закончить дело должным образом… 
По крайней мере, я неплохо сторговался с кайманцами, добыл в болоте несколько приличных пушек, которые затем просушивал несколько недель. Неплохие люди эти кайманцы, но, блин, им бы не помешало освежить дыхание мятными леденцами… 
Бог знает где
Сегодня я провел добрые двенадцать часов, разбирая обломки старого сожженного городка, который, по моим расчетам, спалили примерно двадцать – тридцать лет назад – вероятно, во время эпидемии гриппа. По большей части, я так ничего и не нашел, лишь старые головешки, которые время и непогода превратили в серый хлам, да несколько лент расплавленного пластика (их можно было отдать в счет весовой пошлины), а еще – немного листового металла (я подумывал продать его на авторазборке). 
Я уже, было, собирался закругляться, но увидел, что под обломками прошлых несчастий что-то блестит. Это оказался прелестный маленький браслет, золотой, с сапфирами, все еще обвивающий тонкое узкое запястье скелета, сохранившегося почти невредимым под могильным холмом из накопившегося за десятилетия мусора. Клянусь Богом, такое ощущение, что эта женщина лежала в куче грязи, дерьма и пластика, просто ожидая, когда я приду и найду ее. И то, что я выручу, продав эту милую маленькую безделицу, поможет мне держаться на ногах еще три-четыре месяца, даже если я не смогу продать ничего другого. Итак, двадцать-тридцать лет назад эта тетка, кем бы она ни была, заключила пакт с безымянным аферистом, который однажды придет к ней, полуголодный. Она заключила пакт, хотя никто из них еще не знал об этом. Ее жизнь помогла ему выиграть еще несколько месяцев. Пора встать на ноги. Пора бороться за жизнь. 
Видишь ли, в конечном счете, все мы аферисты. Просто мы слишком малы, чтобы знать реальный счет в этой игре. 

Часть III
Суверенная нация Техаса → Пыльный котел

24

Можно заработать целое состояние, продавая товары в тюремные городки Техаса. Только не забудьте захватить с собой побольше лубриканта. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Поутру – или, по крайней мере, в те часы, что казались нам утром под землей, – мы попрощались с Кинком и пошли своей дорогой. Ватага детей-кротов ползла на четвереньках позади нас, выклянчивая еду и разные полезные штуки, пока Барнаби не отогнал их своим блеяньем.
Должно быть, мы продвинулись далеко вглубь Техаса: интенсивность верховой езды возросла, человекообразные быки были, как обычно, оседланы и с кровоточащими ранами от шпор. Кроме того, даже в Подземке начали появляться знаки антиандроидного характера: нам встретились, по крайней мере, три сортира, на дверях которых без особой надобности провозглашалось, что они предназначены только для людей…
Не знаю, сколько мы шли – может, два дня, а может, все двенадцать. С ума сойти, насколько быстро эти туннели превратили время в кашу, сдвинули мои ритмы бодрствования и сна, красные рассветы и часы появления смога, работу и сон. Время стало светом фонариков и отзвуками эхо, перерывами на пописать и остановками в пути, чтобы расшифровать знаки, нацарапанные на развилках туннелей. Пространство вокруг приобрело привкус плесени, чьи споры витали в воздухе. Как только появлялся бактериальный свет, при котором можно было читать, я продолжал чтение «Путеводителя афериста», погружаясь в эти страницы, как в фантазию о побеге.
В полумраке я мог думать только об одном: почему?
Нет, не просто обычное «почему»: почему  президент Бернхем выбрал именно меня для этой безумной миссии, почему  Рафиковой могло понадобиться рассредоточить целую армию наркотов с черными глазами в двадцати четырех разных странах по всему континенту, почему  КС возложила всю вину на меня…
Мой вопрос был гораздо глубже: почему  все это происходит? Почему  мы пробираемся под землей, как черви? Почему  ползаем по планете, которой явно все это надоело и которая явно изо всех сил пыталась вытурить нас на ранний комендантский час? Какой в этом смысл лично для меня? Какой в этом смысл для любого из нас?
Мы все стали потихоньку сходить с ума. В какой-то момент Барнаби решил почитать нам свои мемуары, начиная с первой страницы. Он стал цитировать авторов переваренных им книг, о которых никто из нас никогда и не слышал, и глаза его наполнялись слезами, когда он читал отрывки из какого-то сочинения под названием «Выхода нет».
Только я решил, что вот-вот умру, или он умрет, потому что я убью его, как мы подошли к знаку, в котором Малыш Тим опознал то, что нам было нужно. А еще через два поворота мы обнаружили лестницу.

* * *

Первым, что я увидел в Суверенной нации Техаса, была какая-то старая чудачка. Она заорала во все горло и зарядила куском силикона в форме дряблого члена мне в голову. Позже я узнал, что эта штука называлась грелкой и ее использовали по меньшей мере десять лет, для того чтобы бережно вводить спирт в прямую кишку Вернера Каслботтома, второго мужа Берни Каслботтом.
Затем она заметила Малыша Тима и прекратила попытки забить меня до смерти.
– А, это ты, – сказала она. – Чтоб меня, Малыш. Годы тебя не пощадили.
– Зато они пощадили тебя, – парировал Малыш.
– Ну разве он не прелесть? Жаль, что они не отчекрыжили твой поганый язык вместе с твоими мозгами.
Берни Каслботтом была в пурпурной бандане и халате, из-под которого виднелись вздымающиеся складки плоти. Она повернула голову, чтобы крикнуть кому-то, кого я не мог видеть:
– Черт бы тебя драл, Вернер. Что я тебе говорила насчет того, что дверь нужно запирать? Эти олухи едва не довели меня до сердечного приступа, внезапно появившись в моей гостиной.
– А я думал, что закрыл, – произнес мужской голос из-под кучи ржавых болтов в углу.
– Ты думал . – Когда Берни смеялась, ее голос звучал так, будто она пыталась откашляться. – Ты в жизни своей никогда ни о чем не думал. Вы должны были постучать, – сказала она мне. Я догадался, что это она так просит прощения. – Заходите, заходите. Вы убедитесь, что у нас здесь все по-старому, только еще хуже.
– Так и есть, – ответил Вернер. Оказалось, что он и был кучей ржавых болтов. Это горное создание источало ядовитые пары алкоголя и было так плотно втиснуто в кресло, что я не мог понять, как оно вообще сможет из кресла выбраться.
– А ну-ка, приглуши динамик, – сказала Берни. – Никто с тобой не разговаривает. – Затем, заметив Барнаби: – А что это за милый малыш?
Барнаби склонил голову к копытам.
– Очень приятно, мадам, – сказал он. – И прошу простить меня за то, что так грубо вас перебил.
– Кровь и волдыри, он еще и говорящий. Что случилось, Малыш? Они пересадили твои мозги этой маленькой жертве хирургического вмешательства? – Пожалуй, она почти угадала, но у меня не было причин в это влезать, и я изо всех сил старался не думать о том, что будет с Барнаби в Сан-Франциско. – Я буду рада видеть тебя здесь в любое время, милый, как с остальными ребятами, так и без них.
Она проявила меньше энтузиазма при виде Рамми.
– Здесь, в Техасе, мы не ведем дела с роботами. «Никогда не доверяй тому, кто не садится погадить», – так всегда говорил мой папаня. И все же, раз уж оно здесь, вместе с вами, я полагаю… – Она хмыкнула. – Давайте выйдем на улицу. В таком пекле можно жарить курицу.
Мы проследовали за ней через кухоньку размером с почтовую марку, которую наполняло гудение мух. Она отправила нас на крыльцо, а сама пошла выпить чего-нибудь холодненького.
Суверенная нация Техаса состояла из обветшалых лачуг и однокомнатных домов, дворов, заваленных старыми диванами и ржавыми пружинами, автомобильными запчастями и шлакоблоками, – и все это пеклось в мерцающем сухом жаре, от которого, казалось, рассыхались внутренности. Голограммы техасского флага колыхались на виртуальном ветру. Я увидел вдалеке городской пейзаж, выжженный заходящим солнцем. Судя по увенчанным колючей проволокой заборам и сторожевым башням вдалеке, я понял, что это был тюремный городок строгого режима.
Берни вернулась с винтовкой и охапкой банок со сладким чаем, запотевших у нее на груди. Должно быть, я слишком нервно отреагировал, потому что она улыбнулась.
– У нас тут возникли кое-какие проблемы с дикими псами. Как говорится, лучше перестраховаться. Она раздала чай, уселась и откинула ноги, разбухшие от жары, на перила. – Откуда ты родом, салага?
Я колебался. Берни не узнала меня, но не то чтобы я ожидал, что она сумеет: единственная причина, по которой Федеральная Корпорация оказывала давление на Халлоран-Чьянг, заключалась в том, чтобы попытаться вовлечь Техас в свою охоту на меня. Однако у Техаса и Кранч Юнайтед© была долгая и кровавая история, и я не был уверен, что мне стоит признаться о своем происхождении из Корпорации.
Берни избавила меня от мучений, просто угадав.
– Ты же из Корпорации, да, пацан?
– С одного из аванпостов, – ответил я.
Она махнула рукой.
– Позволь поведать тебе свою историю, сладкие щечки. Я патриот, ясно? Я такой же техасец, как и они. Мой брат потерял руку, отбивая атаку на пограничную зону, пришлось достать ему один из таких отстегивающихся протезов, и с тех самых пор этот кусок дерьма втягивал его во всевозможные неприятности. Едва ли можно выйти на улицу, не ударив кого-нибудь кулаком по морде. А мой дедушка рассказывал истории о голодающих. Знаете, как он зарабатывал на жизнь? Прочесывал дороги в поисках лежащих кверху брюхом ящериц и змей, которые пробыли на солнце не слишком долго. Они ловили птиц, когда те падали с неба. Он называл свой взвод «Ребята Икара», потому что этот тупой cabron  пытался слетать на Юпитер, надеясь найти место получше этого. Ха.
Я мог бы сказать, что уже слышал от мамы истории о Голоде – или, точнее, о Пяти месяцах холодов, которые ему предшествовали. За несколько лет до моего рождения, во время восстания андроидов, которое охватило Кремниевую долину, Техас прекратил поставки нефти в те страны, которые не захотели оказать Настоящим друзьям© с севера помощь в подавлении восстания. Тогда на всем восточном побережье выдалась суровая зима, и не менее жестокая зима стояла на равнинах – это было за два года до Ноевых ураганов, но, по сравнению с тем, что нас ожидало в будущем, это было лишь каплей в море, и все же холода в тот год побили все рекорды на сервере. Федеральной Корпорации едва хватало нефтепродуктов, чтобы закрутить гайки. С декабря по апрель замерзло триста тысяч человек, и это только по официальным подсчетам.
– Дело в том, что нет более преданного техасца, чем я. Но давай начистоту: ты всего лишь муравей, да и я тоже. Все это не наши войны. Мы – те, кому приходится жить в этом навозе. – Берни вставила в трубку картридж со свежаком и зажгла ее. – Ты раньше бывал в Техасе?
Я прижал банку со сладким чаем к шее. Кусочек тающего льда соскользнул вниз, коснувшись моей спины.
– До прошлой недели я даже никогда не покидал Кранч 407, – признался я.
– Ну, тогда просто держи свои зенки открытыми. Сейчас ты в стране свободы. Некоторые из больших мальчиков не слишком жалуют чужестранцев.
– Где именно мы находимся? – спросил я.
– Раньше это место называлось Пампа, – ответила она, – пока корейцы не выкупили тюрьму, чтобы разместить здесь один из своих заводов. Теперь это Пампа-Чучхе максимум, и десятая часть аккумуляторов в отечественных плазмах выпускается на этом самом тюремном дворе. Двадцать седьмая по величине тюрьма в этой стране.
Я не мог себе представить, как тут вообще могло быть двадцать шесть тюремных городов, больших, чем тот, который я видел на закате, и я ей так и сказал.
– Мой милый, – сказала она, – разве ты не слышал, что в Техасе все гораздо больше? – Она открыла свою банку со сладким чаем. – Будем.
Я знал, что нам пора выдвигаться. И все же после того как мы провели какое-то время в Подземке, было приятно находиться в этом патио, наблюдая за вереницей фанерных ночлежек и развалин Прежнего мира, доходящей до сверкающих тюремных двориков с их дымовыми трубами и угольными бункерами. Барнаби обнюхивал какие-то кактусы, пробивающиеся через ступени, а Рамми держалась в тени, пока Малыш Тим и Берни болтали о друзьях, которых они когда-то знали, о стычках вдоль границы с Колорадо и возможности войны с Новым Королевством Юта за струйку воды из Стран бассейна.
Затем Берни неожиданно села. Поднявшись со своего места, она медленно потянулась за винтовкой.
– В чем дело? – спросил я.
Она резко на меня зашикала.
– Это одна из тех тварей, о которых я тебе говорила. – Она искоса посмотрела во двор. – Дикие псы.
Между обветшалыми ночлежками, сминая опаленную траву, пробирался какой-то мужчина. Порой он наклонялся, чтобы что-то поднять. Он разговаривал сам с собой. Через разделяющее нас расстояние до моего слуха долетали обрывки речи: «Никогда. Безнадега. Наказание». 
Берни приставила винтовку к плечу.
– Мы начали замечать их несколько недель назад, они были настолько обдолбанными, что не поверишь. – Она не двигалась, даже не моргала, просто стояла на месте, прицеливаясь одним глазом. – Мы называем их дикими псами, потому что они сходят с ума. Они, как животные, исходят пеной и плюются, к тому же они опасны.
«Прыг-Скок». Должно было, это он. Несмотря на то, что температура была, по ощущениям, выше ста градусов, меня бил озноб.
– Черт побери. – Берни харкнула на крыльцо комок зеленой слюны. – У этого пса есть пистолет.
Теперь он оказался достаточно близко, чтобы я мог рассмотреть, как он выглядит. Я никогда не видел такого лица – как у трупа, выкопанного из земли. Когда он поднял руки, стала заметна выпуклость, скрывающая револьвер у него за поясом.
– Ладно. – Барнаби вскочил на ноги. – Похоже, у вас все под контролем. Думаю, я просто ненадолго загляну внутрь, спрячусь от надоедливых мух. – Он начал отступать к двери. – Кому-нибудь что-нибудь нужно? Нет? Здорово.
Но когда он обернулся, то запустил в воздух пустую банку из-под пива прямо с того места, где она стояла. Банка отскочила от крыльца и приземлилась в грязь. Берни застонала, Барнаби захныкал, Рамми сказала: «О, нет!» , а Малыш Тим воскликнул: «Что… о, нет!».  А я просто потерял дар речи.
Потому что этот парень повернулся и уставился прямо на меня.
Могу поклясться, его глаза были в три раза больше нормального размера, и они были черными, совсем как у Билли Лу Роупса, а еще – мутными и липко-черными, черными, словно наползающие друг на друга тени. Глядя в его глаза, я чувствовал себя так, словно проснулся посреди ночи, смертельно слабый и больной, и понял, что я последний человек на Земле.
На секунду он замер, и мы тоже замерли.
– Ты иди, иди, – сказала ему Берни. Ее голос был спокоен. – Тебе здесь не рады.
Он не двигался. Он просто продолжал смотреть на нас тем же бесчувственным взглядом, как будто внутри него не осталось ничего человеческого.
– Иди, – снова сказала Берни, уже чуть громче, делая жест пистолетом. – Мы не хотим никаких проблем.
От его щиколоток до бедер прокатилась какая-то судорога: он изогнул назад свою спину, сомкнул воедино плечи, вытянул вперед голову на тонкой шее, разомкнул челюсти и исторг самый ужасный в мире крик.
А затем бросился на нас. Руки кверху, пальцы скрючены. Казалось, он собирался разорвать нас голыми руками, высосать наши глазные яблоки и вылизать содержимое наших черепных коробок.
Первый и единственный выстрел Берни угодил ему прямо меж глаз. Пулевое отверстие было очень аккуратным, как будто она нарисовала его маркером у него на лбу. Он стал недвижим. По его лбу и носу побежала тонкая, как лезвие бритвы, струйка крови. Он упал на землю, не издав ни звука.
– Иисусе. – Мне хотелось плакать. Они были совсем как зомби – зомби, которые просто ждут сигнала, чтобы отправиться в атаку. – Что же будет, когда они насытят свою жажду крови? Господь милосердный.
– Как странно, – заметила Рамми. – Я никогда не видела, чтобы люди двигались так быстро.
– Дикие псы. – Берни опустила пистолет. – По крайней мере, этот был сам по себе. Иногда они путешествуют стаями. Ничего не могу с ними поделать, приходится запирать двери и молиться.
Почти сразу же появился рой насекомых, каждое из которых было размером с кулак, и все они жаждали разорвать труп Попрыгунчика на части. В двух домах от нас высыпали на крыльцо, освещенное синим светом фонаря, какие-то дети попытались швырять в него пустыми бутылками и пластиковыми крышками.
– Может, нам позвонить кому-нибудь, чтобы его забрали? – спросил я.
Она повернулась и уставилась на меня.
– А зачем?
Я сглотнул, ощутив во рту мерзкий привкус.
– Ну нельзя же… нельзя же просто оставить его там гнить.
Она вздохнула.
– Рано или поздно за ним придут сборщики тел. Они всегда приходят, – сказала она. – В этом мире, пацан, есть три вещи, на которые всегда можно рассчитывать. Это смерть, налоги и что кто-то захочет срубить бабла на твоем чертовом трупе.

25

Лос-Аламос, что в Нью-Мексико, был колыбелью самых крутых в мире научных открытий. Физики, инженеры и ракетостроители из этого региона придавали остальной части Халлоран-Чьянга особый постраспадческий шик. Этот край не похож ни на один другой на целом континенте: здесь полно чудиков, задротов и вольных энтузиастов квантовой механики, которые начинают трепаться о возможности межпространственных перемещений даже раньше, чем вы успеваете выпить свой утренний кофе и сходить посрать. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Мы уехали в ту же ночь. На запад шел грузовой поезд, который должен был доставить всех нас в Халлоран-Чьянг (наверное, если начнется война, последний поезд отправится на запад ой как не скоро), и нам пришлось поторопиться, чтобы успеть на него попасть.
К счастью и несмотря на весь трындеж Техаса о прогрессе и экономике, электричество здесь было нормировано, как и везде. Почти все дома были погружены во мрак, за исключением нескольких жилищ, в которых по старинке горели свечи или переносные светильники.
Грузовой поезд был огромен: сорок или пятьдесят вагонов, покрытых грязью и граффити, были собраны вместе в одном составе. Мы выменяли себе отдельный служебный вагон, к которому прилагались не одна, а целых две подушки, куча тканых одеял, которые были нам не особенно нужны, и блестящее пластиковое ведро, чтобы не пришлось раздвигать наши булочки над рельсами, когда захочется посрать. Мы с Малышом Тимом прикрепили пурины к крючкам, специально привинченным к стенкам: поток нагнетаемого кислорода помогал быстрее отделить мочу, ведь вскоре нам понадобится каждая капля, которую мы только сможем получить.
– Если тебе кажется, что Техас велик, что же будет, когда ты окажешься в Пыльном Котле, где нет ничего, кроме адской жары и песчаных бурь на многие дни, куда бы ты ни направился, – сказал Тим. – Мы родились в воде, и к воде мы идем. Скажу тебе прямо: ехать туда, куда мы едем, противоестественно.
– Так зачем же мы вообще отправились на запад? – спросил я.
Следует признать, что аферисты усиленно боролись за свои маршруты, и им приходилось продолжать за них бороться – между ними всегда была конкурентная борьба, всегда была свежая кровь, что ждала своего часа. Но я не мог поверить, что кто-то на побережье с нетерпением ждал появления Малыша Тима с пустой банкой из-под Готовых бобов™. С тех пор, как я его встретил, я ни разу не видел, чтобы он продал хоть какую-то хрень.
– Говорю тебе, – ответил он, – у меня есть наводка, где можно поймать большой улов.
– Ты имеешь в виду банк семян? – Я вздохнул. – Ты же знаешь, что его не существует, верно? Ты же знаешь, что все это лишь пустые разговоры?
Малыш Тим только покачал головой и улыбнулся.
– Нужно верить, Траки. Иначе какой смысл вообще что-то делать?
– Ты мне скажи, – ответил я. – Ты же у нас гений. – Конечно, это был удар ниже пояса, но пытаться говорить с ним было все равно что пытаться найти золото в жопе у светлячка.
Поезд тащился мимо ночлежек, заброшенных после распада США или расселенных по огромным тюрьмам Сан-Антонио, в которых содержалась в заключении четверть населения Техаса. Мы ехали вдоль трущоб, растянувшихся на мили и примыкавших к каждому тюремному городку общего или строгого режима, где в барах для стрелков девушки на высоких каблуках и в ковбойских шляпах занимались сводничеством, где каждый терминал оплаты был облеплен знаками, запрещающими андроидам пользоваться зарядными станциями и местами общего пользования, а заборы из колючей проволоки отбрасывали лунный свет на средства их устрашения. Дорога, пролегающая через пустыню, указывала путь к одному из охотничьих угодий, где преступники гибли от рук вооруженных богачей.
Малыш Тим указал на дорогу до исправительной колонии Южного Лаббока, где он, угодив под нож хирурга, потерял половину своих мозгов. На этот раз он не улыбался.
В промежутках между ощетинившимися тюремными городками говорящие рекламные щиты кричали о Праве на жизнь, а гигантские проекции дополненной реальности обвиняли андроидное население во всем: от отсутствия рабочих мест до роста преступности (одна из них даже предупреждала о заговоре роботов с целью поработить людей или же использовать их в качестве источника продовольствия, даже при том, что роботы не нуждаются в пище). Химические пищевые комбинаты и русские православные церкви размером с разрастающиеся города усеивали горизонт. Там были арены для езды на быках и вытяжки размером с двигатели ракет, что рассеивали химический аромат барбекю; там был высоченный голографический Иисус, громогласно изрекающий слова предостережения в пустоту стрелковых полигонов, где грохотали выстрелы; там были пустынные кустарники и мерцающий жар, а в отдалении толпились нефтяные вышки, напоминавшие тощих зэков, что шли на собственную казнь.
Я не мог поверить, что здесь было так много пространства и что по прошествии нескольких сотен лет это место осталось прежним, скованным законами, деньгами и общими представлениями о том, что значит быть человеком. Окидывая взором всю эту землю, я удивлялся не тому, что Америка пала, а тому, что она вообще когда-либо существовала.
Удивительно, как много людей пыталось бороться за то, чтобы сохранить страну единой.
В Техас, может, и трудно попасть, но уехать оттуда проще простого. Я заснул с раскрытым «Путеводителем афериста» на груди. Проснувшись, я увидел небо Халлоран-Чьянга странного сине-зеленого оттенка. Похоже, мы только что пересекли пограничный кордон, миновав растянутые слинги заграждений и, по большей части, пустые сторожевые башни. Огромные призрачные кактусы, корявые и мокрые на вид, зловеще светились в утреннем свете, а луноцветы крепко сжимали свои мертвенно-бледные кулаки.
Через несколько часов поезд замедлил ход, чтобы сделать остановку в Санта-Розе. Тим, Рамми, Барнаби и я тихонько улизнули, не доезжая до станции, спрыгнув и покатившись по жнивью и высохшим пуринам.
Халлоран-Чьянг состоял из имевших разнообразные оттенки пергаментно-бледных растений и внезапных взрывов кислотно-ярких цветов. Там был кровавый мох, облепивший скальные уступы в отдалении, названный так, потому что начал расти после катастрофы 2072 года; морозостойкие радиоактивные цветы фейерверками взрывались над выбеленной грязью. Колючие кактусы казались в полумраке инопланетными захватчиками.
Я повсюду видел тяжелую наземную артиллерию и бойцов национальных войск, потеющих на утреннем солнце, пытаясь слиться с кактусами Горгоны. Водоканал был оцеплен рвом глубиной в десять футов и солдатами, некоторые из вояк все еще были облачены в форму Южной Кореи, в которой их десантировали.
Дорожные знаки указывали путь к «Кунашири», одной из крупнейших атомных электростанций в стране, которая также была одним из тех объектов, где произошло масштабное разрушение ядерного реактора. Из «Политики-03» я знал, что большая часть Халлоран-Чьянга принадлежит южнокорейским олигархам, которые вложили деньги в развитие Лос-Аламоса и программу Халлоран-Чьянга по исследованию космоса и других измерений в обмен на регулярные поставки урана, и, если верить слухам, на целую кучу готового ядерного оружия. Думаю, богатые кексы из Халлоран-Чьянга не станут переживать, если Россия сбросит бомбу, уничтожит центральную часть континента и спровоцирует появление на свет целого поколения восьминогих детей. Они будут там, где им ничто не угрожает, в одном из шестнадцати других пригодных для жизни измерений, предсказанных новейшими квантовыми моделями.
Мы прогулялись до транспортного буйка, припаркованного в отдалении: это был массивный летающий сперматозоид, который должен был плавно доставить нас в Санта-Фе: Халлоран-Чьянг мог похвастаться самым большим парком авто на воздушной подушке на континенте. При въезде в Санта-Фе-Сун мы попали в пробку не только на дороге, но и над ней. На третьем уровне столкнулись два ховера, и место происшествия окружили полицейские беспилотники и регулировщики, пытающиеся ускорить или замедлить движение, чтобы транспортный поток мог двигаться дальше. Какой-то громила с нездорово-бледным лицом и в гладком, огненно-красном спортивном костюме попытался вклиниться сверху на нашу полосу движения – и едва не рухнул вниз прямо через лобовое стекло.
– Эй, да что у тебя за глюк? – Водитель буйка высунулся из окна и закричал: – У тебя сбой в системе или ты просто слишком туп, чтобы правильно ее запрограммировать?
Тот парень просто высунул руку из окна и показал нам палец, а затем снова взмыл в небеса.
Буек причалил в центре города, и мы высадились. Утреннее небо было заполнено беспилотниками: они измеряли уровень радиации, направление ветра и температуру воздуха, записывали, фотографировали и передавали данные обратно в Цитадель. Все это воздушное движение заставило меня немного понервничать. Кто знает, кто был там наверху и наблюдал за нами.
Улицы кишели туристами, заполонившими город в надежде увидеть запуск «Афродиты-01», третьей по счету ракеты, запущенной на континенте за последние десятилетия, которая должна была отправиться на орбиту вокруг Марса с командой из восьми астронавтов. Продавцы торговали вразнос пуринами и водой по таким ценам, что мне сделалось дурно, а в вегетарианских тележках на углу лежали, слегка трепыхаясь, радиоактивные овощи и фрукты распухшего вида и агрессивной окраски.
Домики в стиле Пуэбло и статичные пешеходные дорожки в духе прошлого века, казалось, были заимствованы из 1900-х годов, если не считать легких намеков на умные технологии: станции подзарядки в полумраке неонового света маскировались под карликовые пальмы с колючими ветвями, у которых толпились бритоголовые андроиды, желающие подзарядить свои батареи. Рои наноботов формировали в воздухе бегущие строки с персонализированной рекламой («ПОПРОБУЙТЕ ПОРОШОК ВИТАУКРЕПЛЕНИЕ ПРЯМО CЕГОДНЯ!», «ЛИЗА-22, ТЫ ВЫЙДЕШЬ ЗА МЕНЯ ЗАМУЖ?», «ХУДОЖНИКИ САНТА-ФЕ ЗА БРАЧНОЕ РАВНОПРАВИЕ»).
– Как вам такое? – Малыш Тим поднял кулак. – Кто-то написал там, в небе, твое имя, Траки.
Он был прав. Пока мы стояли, кучка мигающих красным цветом нанороботов сгустилась в облако: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПО ОБВИНЕНИЮ В ТЕРРОРИЗМЕ, ШПИОНАЖЕ, КОНТРАБАНДЕ НАРКОТИКОВ: ТРАКИ УОЛЛЕС, 16 ЛЕТ, 5 ФУТОВ 9 ДЮЙМОВ». Секунду спустя наноботы перестроились, образовав почти приличный эскиз моего лица, за исключением гримасы, оскаленных зубов и безумного взгляда. Клочки облаков в небе создавали впечатление, будто из моих ноздрей вырывается дым.
– Ради бога, перестань тыкать пальцем. – Несмотря на то, что было так жарко, что у меня яйца вспотели; я вытащил из сумки балахон и застегнул его на молнию. Надев визор и сдвинув челку на лоб, я понял, что близок к неузнаваемости.
– Они неправильно изобразили твой подбородок, – задумчиво сказал Барнаби. – У тебя он более грушевидной формы.
– Ладно, ладно. Послушайте, ребята, почему бы вам не попробовать запастись провиантом, хорошо? Я собираюсь найти кого-нибудь, кто проведет нас через Адскую долину. – Кинк подал мне идею: если я смогу продать «Путеводитель афериста» за половину той суммы, какую, по их словам, он стоил, то мне удастся оплатить дорогу до Сан-Франциско и доставить груз. Тогда можно будет надеяться, что Коуэлл сможет изыскать решение при помощи старых мозговых клеток Рафиковой. Вот так просто я бы стал национальным героем.
И тогда, наконец, я смог бы вернуться домой.
Я отдал одну из своих последних двадцаток за возможность перекантоваться на несколько часов в дешевом домике по дороге, где цены на душ и слив приближались к разумным, однако я не хотел раскошеливаться на пресную воду и вынужден был довольствоваться тем, что пополнил запас жидкости в полупустых пуринах у администратора. Тем не менее переработанная моча была лучше, чем ничего. Было очевидно, что вся страна соблюдала жесткий режим экономии водоснабжения. Повсюду были признаки засухи: от рекламных щитов, на которых сверкали высокотехнологичные пурины с эффективностью переработки в девяносто процентов, до водопроводов, что, извиваясь, тянулись вокруг квартала к каждой местной водонапорной башне. Здесь было так сухо, что казалось, будто ты облизываешь мел, а в Старой Аризоне будет в десять раз хуже.
Малыш Тим и Барнаби пошли раздобыть столько воды, сколько мы могли унести, а Рамми решила отправиться на поиски нового набора аккумуляторов, так как ее дополнительные батареи почти полностью разрядились еще под землей: Санта-Фе-Сун славился своими проандроидными настроениями и благожелательным отношением к робототехнике.
Я отправился на поиски гида. К слову о поездке в Лас-Вегас, там не было пограничного контроля – все, что нам было нужно, так это отыскать кого-то не слишком умного (или достаточно отчаянного), чтобы он согласился отвезти нас туда. Несмотря на то, что это было рискованно, поскольку мое лицо красовалось над половиной города, я полагал, что со мной, пока не высовываюсь, все будет в порядке. В центре города, вероятно, снуют тысячи людей, и если было хоть что-то, что крошка вроде меня знал и умел, так это играть в невидимку.
Я попал в затор при входе на площадь, именуемую Плаза Санта-Доминго, или Мемориал Ватанабэ. Я насчитал три пары, где человек и андроид открыто держались за руки и, казалось, не боялись, что их арестуют. А еще там были десятки слизняков естественного происхождения, на которых красовались футболки с лозунгами вроде «Я ПОДДЕРЖИВАЮ СМЕШАННЫЕ ОТНОШЕНИЯ» И «JE SUIS CG3». У здания призывного пункта штатный физик демонстрировал микроскопическую машину, полностью собранную из квантов, которая должна была отправиться в совершенно иное измерение.
К тому времени, как я протиснулся сквозь толпу к бульвару Сони Лас Муэртас, известному участку розничной торговли, я потел сквозь веки и умирал от жажды. Поток беспилотников в воздухе только увеличивался, и где-то под воротником я почувствовал едва заметный тревожный холодок, как будто за мной кто-то наблюдал.
А еще здесь было так тесно, что не дохнуть. Туристы осаждали сверкающие магазины техники, а поток андроидов, подобно пене, заходил и выходил из роскошных салонов красоты и тюнинга. Тут было много гидов, которые предлагали однодневные поездки в Адскую долину, но сперва мне нужно было найти место, где можно заложить книгу: все эти гиды были мне не по карману, а мне требовалось еще несколько сотен долларов сверху.
Однако зуд у меня в затылке так и не прошел. Идя вниз по улице с остальными пешеходами, я понял, что это была не просто паранойя: за мной кто-то следил.
Он носил футболку «JE SUIS CG3». Его кожа была бледнее, чем это обычно бывает у жителей этих краев, – он словно бы выполз из тени чьей-то операционной системы. Подбородок и шея преследователя, казалось, делали все возможное, чтобы забыть старые обиды и стереть общую границу.
Когда я повернулся к нему лицом, он выглядел так, словно собирался что-то сказать. Вместо этого он просто стоял с открытым ртом и сосредоточенным видом, точно андроид первого уровня, загружающий обновление программного обеспечения.
– Какие-то проблемы? – спросил его я, пытаясь подражать прежней развязности Зеба.
Он покачал головой. Но мне не понравилось то, как он улыбнулся.
Я развернулся и пошел дальше. Он последовал за мной, когда я выбрался из толпы, и все еще шел следом, когда я свернул к Императорскому нефритовому Калле де Санта-Мария. Через несколько минут я по-прежнему чувствовал его присутствие в сорока футах позади, он шел, прихрамывая, в кроссовках на резиновой подошве.
Кто же это был? Один из стрелков Рафиковой? Или просто будущий выпендрежник, желающий получить награду за мою голову?
Пока что я не слишком волновался. До наступления темноты в запасе было несколько часов, улицы были полны шума и суеты, в небе неизменно виднелись нечеткие очертания беспилотников, следящих за порядком. Вряд ли он мог прихлопнуть меня среди бела дня и рассчитывать на то, что это сойдет ему с рук, – в конце концов, мы были не в Техасе, а Халлоран-Чьянг держал ношение оружия на особом контроле.
Я свернул направо в узкой улочке, надеясь вернуться к площади и так от него оторваться. Плохая идея: на этой улице совсем не было пешеходов. Я чуть было не развернулся и не пошел обратно, но в этот момент из-за угла показалась кучка фанатов неизвестного мне фандома с татуировками и обесцвеченными волосами. Они весело болтали и перебирали что-то у себя в каналах.
– Desculpe, – сказал один из них, когда я начал протискиваться мимо.
Только вот он этого не говорил.
Они все  это сказали – все четверо заговорили разом, одним и тем же тоном, точно роботы, подключенные к одной сети. Но это были не роботы. Роботы выглядели иначе, тогда как у этих типчиков были рекламные татуировки, которые создавали у них под кожей все новые узоры, у них были пирсинг и прыщи, а еще они дышали и потели.
– Что за хрень? – Я сделал шаг назад и чуть не споткнулся о бордюр.
– Не пугайся, – сказали они. Парень с напомаженными волосами и динамическими татуировками; старая карга с прокорейскими взглядами и со шрамом над бровью; зе с оранжевым афро; толстый чувак, очень мрачный и в очках. Все они двигались одновременно, говорили одновременно, дышали  одновременно – все они улыбались мне с одинаково пустым выражением лица.
Будто андроиды первого уровня, загружающие обновление программного обеспечения.
Я был окружен. Я попытался было открыть рот, чтобы закричать, попытался развернуться и убежать, но от мощного спазма боли у меня отнялись ноги. В ушах зазвенело, а затем город окутал сильный туман и поглотил меня.

26

Если доберетесь до Халлоран-Чьянга, разыщите там магазинчик Сантерии, торгующий радиоактивными овощами и фруктами, которые они используют в своем так называемом колдовстве. Я купил там железу речной жабы, чтобы можно было пехаться два часа подряд, и зеленую фасолину размером с бараний рог, которая должна была даровать мне сверхъестественную силу, а барыжил всем этим старый горбун-мексикашка, у которого было всего два зуба. Я не почувствовал себя сильнее, но вот что я вам скажу: после того, как я съел эту жабью железу, я был тверд, как скала, и готов зажигать, хотя, возможно, все дело было в той милой маленькой Раам, которую я привел к себе домой из одного публичного дома. Кристина-452 – так ее звали. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Я очнулся оттого, что Барнаби прыгнул мне на голову. Во всяком случае, именно это я тогда почувствовал: будто острое копыто с силой вонзилось между лобными долями моего мозга. Открыть глаза было так же трудно, как пытаться поднять мешок с песком при помощи чайной ложки.
Я находился под землей. Это было очевидно по сырости в воздухе и по тому, как в темноте эхом отдавались скребущие шаги грызунов. Мои руки и ноги были привязаны к стулу гибким кабелем.
Единственная лампочка, висевшая на потолке, оказала медвежью услугу тому подонку, который следил за мной с самой площади. На его футболке «CG3» темнели пятна пота. Он оскалил зубы в самой дерьмовой улыбке на свете:
– Здравствуй, Траки.
– Кто ты такой? – спросил я. Довольно избитая фраза. Пока пытался думать, в голове словно кирка застряла.
– Кто я такой? Хороший вопрос. – Он подошел и сжал пальцами мой подбородок. Я вырвался. – Лучше спроси, чего я хочу.
– Что ж, ладно, – сказал я. В школе я был твердым хорошистом и мог бездумно повторять за лучшими из учеников. – Чего ты хочешь?
Его улыбка превратилась в усмешку.
– Я думаю, ты уже знаешь.
Элвис. Чертов. Пресли. Я попробовал начать сначала.
– Это Рафикова тебя послала?
Его смех звучал так, словно он пытался откашляться в марлевый тампон.
– Не валяй дурака, Уоллес. Это опасная игра, и мое терпение на исходе.
– Никого я не валяю. – До меня долетело эхо: готов поспорить, что он бросил нас в старый парковочный гараж, и мы находились под землей, глубина в пятьдесят футов отделяла нас от любого, кто мог услышать мой крик.
Он долго смотрел на меня, не моргая.
– Президент Бернхем поручил тебе доставить кое-что в Сан-Франциско. Где оно?
Итак, Рафикова с самого начала знала, что президент Бернхем намеревался сделать. Но она, очевидно, не знала, что груз был помещен в черепную полость миотонического козла, а это означало, что в данный момент он в безопасности. И если Рафикова так отчаянно желала вернуть фрагменты своей мозговой ткани, это означало, что она была напугана.
И что действительно был какой-то способ ее остановить.
Я решил нагло соврать.
– Президент Бернхем не давал мне ни хрена, только то, что лежит в моем рюкзаке, – ответил я. Звуки моего голоса вновь раскатились эхом по комнате. Я попытался высвободиться и лишь вывихнул запястье.
– Мы там уже проверяли, – сказал он. – Все чисто.
– Тогда какого черта тебе от меня надо?
На долю секунды время замерло. На самом деле это он замер. В его лице произошла странная перемена. Казалось, что все его мышцы стали окнами, а позади них целая толпа людей готовилась к приближению торнадо, неодинаково быстро запирая ставни.
Внезапно он бросился на меня. Но вместо того, чтобы нанести удар, он схватил меня за запястья. На лице промелькнуло совершенно новое выражение, которое стерло с него усмешку.
– Помоги, – прохрипел он. Даже его голос изменился. – Она никак не хочет убраться прочь из моей головы. Я думал, это только на время… Я просто хотел раз или два заглянуть…
Он двигался совершенно неестественно, словно тело было всего лишь костюмом, подвешенным в воздухе.
Он задыхался, как тот парень из Риверсайда на Пригорке в красной дымке воскресенья.
– Пожалуйста, дай ей то, чего она хочет. Иначе мы никогда не освободимся. Мы никогда не станем…
Он прервался, поскольку его отшвырнул назад невидимый удар, от которого позвоночник взмыл по параболе. Атака длилась секунду, может, две.
Потом он снова успокоился. Как будто все маленькие окошки на его лице распахнулись и оттуда выглянул кто-то совсем другой.
– Прости меня, – сказал он. Его тон был таким ледяным, что мои кишки пробрал озноб.
– Как видишь, мне не терпится вернуть то, что принадлежит мне по праву.
И вдруг я понял.
– Яна Рафикова тебя не посылала, – сказал я. – Ты и есть Яна Рафикова.
Повисло долгое молчание, а он все смотрел на меня. И все же теперь мне казалось, что я могу разглядеть за фасадом его лица что-то (или кого-то), что двигалось, подобно скрытому потоку. Я мог видеть другой разум, острый, как бритва, и смертоносный. Она аккуратно удерживала его в своих руках. Что там говорил президент Бернхем? «Скоро нам придется столкнуться с армией маленьких Рафиковых, которые будут следовать каждой ее команде, подчиняться любым ее приказам». 
В итоге она не стала этого отрицать.
– Я бы могла сказать, что мне очень приятно с тобой познакомиться, – сказала она голосом бедолаги, которого обманом заставила помогать ей. – Но я никогда не была хорошей лгуньей.
– Верно. Ты просто психопатка.
Она улыбнулась чужими губами, обнажив зубы, гнилые от сахара, который сама никогда не пробовала. Было ужасно наблюдать за тем, как этим бедным мешком с кожей, с его дрожащими мужскими грудями, управляют, словно большой марионеткой.
– Довольно ироничное обвинение, особенно со стороны убийцы, – сказала она. – Я пыталась помочь тебе в Грэнби. Знаешь, моей маленькой помощнице было всего двадцать два года. Какая жалость. У нее вся жизнь была впереди.
– Погоди. Так это ты послала девушку-рекламщицу? А я-то вбил себе в голову, что она была связной президента Бернхема.
– Я ошиблась. Я думала, что смогу переубедить тебя. – Она сделала еще один шаг в мою сторону. – Я тебя переоценила.
– Не ты первая.
Она проигнорировала это замечание.
– Но у тебя еще есть время, чтобы спасти свою шкуру, Траки. У тебя есть двадцать четыре часа, чтобы вернуть назад украденный предмет. После этого я выверну твою кожу наизнанку и оставлю тело в пустыне, где им смогут полакомиться змеи и пауки. Тебе ясно?
Мой пульс бился чаще, чем повторяются толчки при землетрясении в Оки. Она собиралась отпустить меня.
Но она, похоже, поняла, о чем я думал, и поэтому сделала шаг назад. На щетинистое лицо ее марионеточного тела упала тень.
– Даже не думай бежать, – сказала она. – У меня есть друзья на суше. У меня есть друзья на границах. У меня везде есть друзья.
Внезапно она выключила свет. Я закричал, ожидая, что он схватит меня. Но его руки так и не сомкнулись вокруг моей шеи. Тишину не нарушил ни единый выстрел.
Однако, когда мои глаза привыкли к темноте, я заметил там какое-то движение. Десять, двадцать, тридцать человек, и все они подошли ближе. Они все это время наблюдали – ничего не делали, ничего не говорили, просто стояли там.
Моей спины коснулся холодный язычок страха. Они двигались синхронно, как те дети, что помогли поймать меня, там, на улице. Это была самая обученная армия в мире: они даже дышали в унисон. В удушающей тишине я слышал общий звук их дыхания. Сколько их там было? Точно нельзя было сказать.
– До завтра, Траки.
Я не мог сказать наверняка, но мне показалось, что все остальные тоже зашептали.
Затем это туловище подошло ко мне, держа что-то в руке. Он сунул мне в рот влажную тряпку, и я задохнулся от резкого химического запаха. Минуту спустя я снова был младенцем, медленно покачивающимся на руках матери в мягкой дымке вишневого табака.
Затем, сто лет спустя, меня разбудил робопитомец™ с холодным металлическим носом. Как только я попытался сесть, он с лаем умчался прочь.
Было темно. Поток машин на воздушной подушке уменьшился, но я по-прежнему видел в воздухе над городом вспышки световых огней безопасности, напоминающих корону из разноцветных звезд. Живая марионетка Рафиковой и ее стая крыс бросили меня на тихой жилой улочке, на крыльце заколоченной церкви, видимо, решив, что меня примут за пьяного. Но я услышал звуки приближающихся голосов и смеха и понял, что празднование запуска ракеты, похоже, все еще шло полным ходом.
Я медленно поднялся на ноги, опершись на дверь. Как ни странно, они вернули мне рюкзак. В заросшем коноплей дворе кто-то нацепил на статую Девы Марии ярко-розовый парик. А еще они сунули ей в руку дилдо. Ее лицо было покрыто граффити. «В ЖОПУ НЕБЕСА, ДАЙ МНЕ ДЕСЯТЬ ЦЕНТОВ».
Я стоял там. Я знал, что это конец. Ничего уже не осталось. Мы все уничтожили, стащили все хорошее и прекрасное. Мы брали и брали, пока у нас не осталось ничего, кроме руин. Бежать не было смысла. Я не смогу пересечь границы, а если и попытаюсь, Рафикова все равно меня опередит. Друзья на суше, друзья везде. Рад, блядь, за нее.
Мой смартбраслет запульсировал. Машинально, сам того не желая, я посмотрел на часы: одиннадцать.
И затем, так же внезапно, как удар кулаком по морде, меня осенило: мой смартбраслет. Он был подключен к Центральному часовому механизму в Первой Централ Плаза, подсоединенному к серверу Кранч Юнайтед, он отслеживал по геолокации наше местоположение, куда бы мы ни направились. Неудивительно, что Рафикова смогла меня найти. С таким же успехом я мог расхаживать по округе с гигантским прожектором, привязанным ко лбу.
Потребовалась минута, чтобы понять, как избавиться от этой чертовой штуки. Под ней кожа была серой и текстурированной, похожей на что-то мертвое. Я забросил браслет так далеко, как только смог, но легче от этого не стало.
– Эй, мистер. Вы в порядке?
Я обернулся и увидел ватагу детей, вышедших из темноты. Один из них держал за ошейник робопитомца™.
– Мы думали, что вы умерли, – сказал он. У него было забавное перекошенное лицо, и, когда он говорил, казалось, что он все время пытался угнаться за самим собой.
– Пока что нет, – отозвался я.
Другой мальчик держал в руках миниатюрную ракету, одну из моделей «Афродиты-01».
– Мы летим на Марс, – сказал он. И добавил: – Когда я вырасту, я стану астронавтом.
– Я тоже, – сказала девчушка с дюжиной антиаллергенных пластырей. – Но я хочу отправиться на Плутон.
И в тот момент мне захотелось просто схватить их и убежать. Я хотел забрать их всех, всех этих детей, и унести их, словно горсть гальки, убежать так далеко отсюда, чтобы то место, куда мы убежим, еще не существовало. Разумеется, я понял, что они не знали. Они не представляли себе, что родились слишком поздно. Они были просто детьми на детской площадке, а завтра состоится запуск ракеты.
– Не получится. Это слишком далеко.
– Еще как получится. Я построю ракету побольше.
– Это неважно. Даже если она будет побольше, ты все равно не сможешь на ней полететь.
Мальчик с перекошенным лицом нахмурился.
– Думаю, я бы полетел на Плутон, – сказал он. – Если бы мог взять Рокко с собой. – Он наклонился, чтобы поднять маленькую кучку металлических и пластиковых деталей, и Рокко по команде начал облизывать его лицо шарнирным металлическим языком, и мальчик засмеялся смехом, какого я не слышал много лет, – настоящим смехом, от души, а затем чихнул три раза подряд.
Может, это из-за мальчика с ракетой. Может, дело в том, что, каким бы дерьмовым ни был этот мир, я не хотел умирать. Может, я просто трус.
Или же это из-за мальчика с забавным перекошенным лицом, который так любил свою проклятую металлическую собаку.
«Друзья на суше». 
Я запрокинул голову, чтобы понаблюдать за дальними огнями ховеров, которые то и дело вспыхивали, а если наблюдать за ними достаточно долго, то они складывались в схему. Подобно шифру.
У Рафиковой есть друзья на суше. Но у нее никого нет в воздухе.

27

Многие спрашивают меня, что из того, что я видел на одном из своих маршрутов, было ужасней всего. Они, видно, думают, что я скажу: это пройды, или же фермерские городки, где дети так голодны, что даже от их разговоров веет смертью, или же те чокнутые педогородки с плантациями в Конфедерации, где взрослые мужики держат андроидов в рабстве и заводят четырнадцатилетних жен. Я видел фермы органов, где печень выращивают как картошку, а глазные яблоки растут гроздьями, подобно винограду. Я видел, как агрофирмы печатали продукты из химических отходов, а клиники пластиковой коррекции внешности откачивали кровь из дренажных камер. Но это еще что. Однажды я видел, как столапый паук, который вымахал размером с тачку, враз проглотил пройду. Но знаешь, что ужасней всего из того, что я когда-либо видел? Ты идешь к «Водопою Хэнка», что в Блумингтоне, и видишь, как этот упрямый ублюдок разбавляет весь этот чудесный, чудесный виски. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Мне потребовалось несколько часов, чтобы найти обратную дорогу в ночлежку. Я всю жизнь полагался на геолокацию и потому хреново умел ориентироваться в пространстве. На улицах было тихо, беспилотники над нами были лишь мгновенными вспышками в воздухе, похожими на звезды, что сбились с пути, а здания были очень таинственны за дымным покровом кислотного тумана. Наконец я повернулся и увидел Барнаби, ошивающегося у водостока в попытках поглотить все, что оставили после себя толпы народа.
– Траки! – Рамми еще не спала, ломая голову над подержанным экземпляром подготовительных материалов к Стандартизированному экзамену на человеческий интеллект. Там, в Грэнби, Малыш Тим отдал за него две расчески. – Что это с тобой?
– Нет времени объяснять, – сказал я. – Где Тим?
Барнаби ткнул носом в сторону маленького трейлера в конце улицы, раскачивающегося на колесах, как лачуга во время шквала. Невероятно. Я был почти готов ворваться туда и сказать ему, чтобы он поторапливался. Наконец трейлер замер, и оттуда появился Малыш Тим с какой-то радиоактивной девкой. Может, все дело в ее трех грудях?
– Ты закончил? – спросил я, когда он спровадил ее. – Или, может, в этом полушарии есть еще какая-то телка, которую ты бы хотел отжарить?
– Их таких навалом, – ответил Малыш Тим без тени сарказма.
Мы были на мели, но был и положительный момент: путешествовать налегке легко. Я надел визор, мы нацепили ранцы и отправились в путь.
За пределами центра города с его разноцветными домами и ошеломляюще высокотехнологичными дисплеями была городская агломерация, где производители дронов, деталировщики андроидов и дилеры авто на воздушной подушке крутили новости о выгодных предложениях и сниженных ценах. К счастью, военные патрули, как правило, следили за порядком в центре города, и те немногие стражи порядка, которых мы встречали, должно быть, приняли нас за заблудившихся туристов.
Мы прорезали проволочную сетку и нырнули через забор, попав на одну из самых больших автомобильных стоянок. Оказалось, что все ховеры были заперты, на них стояли противоударные окна, каждый оснащен противоугонной системой – а это означало, что они откроются и заработают лишь при предъявлении подходящего скана сетчатки. Даже самые старые подержанные ховеры на стоянке не могли быть вскрыты без отпечатка большого пальца законного владельца.
– Полагаю, ни у кого из вас нет миллиона лайков Настоящих друзей©? – спросил я, проверив ценник одной из наиболее вместительных моделей: это был буек, похожий на воздушный шар, рассчитанный на целую семью, с огромным пространством в салоне и максимальной скоростью четыреста миль в час.
– Андроидам запрещено иметь банковские счета, – сказала Рамми, словно мы и сами этого не знали. – Кроме того… – она указала на статический знак, который я не успел заметить: «ЭТОТ ДИЛЕР БОЛЕЕ НЕ ПРИНИМАЕТ ТЕХАССКИЕ ГРИНБЕКИ, А ТАКЖЕ ПОДМИГИВАНИЯ, ЛАЙКИ, ТЫЧКИ И ПРОСМОТРЫ НАСТОЯЩИХ ДРУЗЕЙ©». Еще один сигнал, что оповещал о возможной войне.
– Все равно их не получится завести без ключа, – сказал Тим, – не то что старые модели. Раньше включить зажигание было плевым делом.
Барнаби вгрызался зубами в изношенную шину.
– Жаль, что мы не знаем ни одного ветерана, – задумчиво сказал он.
– Какой нам с этого толк?
Барнаби угрюмо посмотрел на меня.
– Ты когда-нибудь читал «Транспорт на воздушной подушке и его влияние на городскую инфраструктуру: тематическое исследование»? – Когда я не удосужился ответить, он фыркнул. – Помнится, это было великолепно. Немного суховато, но очень сытно. Любой, у кого есть военный жетон, может отключить систему безопасности.
– Жаль, что это нам не поможет, – огрызнулся я. Я не сомневался, что Рафикова выполнит свое обещание превратить меня в пищу для змей за попытку убежать. Быть может, она прямо сейчас посылает за мной своих жутких марионеток.
– Так, погоди секундочку. – Малыш Тим копался в своей сумке. – Пожалуй, я знаю кое-кого, кто может протянуть нам руку помощи.
Один за другим, он вытащил свои жалкие пожитки: сломанные очки начала века, ржавый пинцет, использованный пурин, три крышки от бутылок, горсть выбитых зубов. Затем, ухмыльнувшись, он достал коричневую, сморщенную, пропитанную консервантами руку, которую выиграл в покер у какого-то военного в Грэнби (тот потерял ее из-за обморожения, вспомнил я, во время продвижения Халлоран-Чьянга вглубь территории Российской Федерации).
Мне хотелось расцеловать его.
– Тим, – сказал я, – беру свои слова обратно. Пожалуй, ты лучший аферист на свете.
Хоть пальцы на руке и были сморщенными, отпечатки все еще были зарегистрированы. Со щелчком и без усилий двери открылись, и машина ожила. Вспыхнули фары, заурчал двигатель, а из динамиков донеслись истерические вопли о северокорейских пронырах, пересекающих границу, чтобы похищать и поедать детей Халлоран-Чьянга. Я проскользнул на водительское сиденье и выключил радио. Запах свежего пластика и искусственной кожи вызывал привыкание.
– Есть идеи, как нам взлететь, а, Барнаби? – спросил я. На приборной панели были сотни органов управления: измерение высоты и скорости, аварийная посадка, уровень давления воздуха, климат-контроль.
– « Транспорт на воздушной подушке и его влияние на городскую инфраструктуру: тематическое исследование» – это вам не пособие по вождению, – ледяным тоном сказал Барнаби. Видимо, у животного, которое буквально проглатывало классику, был слишком взыскательный вкус для такого чтения.
В конце концов мне удалось включить автопилот, и веселый автоматический голос с легким корейским акцентом объявил, что на уровне пятисот футов путь свободен и чист, и попросил у нас подтверждения.
– Подтверждаю, – сказал я.
Как только это слово сорвалось с моих губ, мы рванули вперед. Я едва не стукнулся об руль зубами. С той же стремительностью мы резко затормозили – еще полдюйма, и мы бы врезались в бампер тачки, припаркованной перед нами.
– Пожалуйста, приготовьтесь ко взлету, – сказал все тот же бодрый голос.
– Ремни, – прохрипел я. Мы едва успели пристегнуться, как ховер накренился вправо, набирая скорость в узком переулке, высеченном между этажами. Пока мы неслись по импровизированной взлетной полосе, из крыши раскрывались гибкие стальные крылья. Колеса попали в выбоину, и на миг мы поднялись в воздух, а затем стали снова падать на землю.
Барнаби кричал, я кричал, и даже Малыш Тим кричал, а Рамми от страха совсем побледнела. До забора оставалось двадцать футов, затем пятнадцать, затем десять, и внезапно, когда я уже закрыл глаза и представил себе ужасную аварию и как раздробленные осколки ховера торчат из моих ребер и грудной клетки, мы взмыли в воздух.
Сила подъема прижала меня к сиденью. Даже мои губы, казалось, приклеились к затылку. Мы перелетели через забор, продолжая набирать скорость, устремившись едва ли не прямо в небо. Мне удалось повернуть голову и увидеть, как мелькают крыши с лепниной, затем высокие каркасы каких-то сетевых башен помахали мне на прощание. Мерцающие огни города становились все меньше и меньше.
Наконец на высоте около трехсот футов мы стали выравниваться. Перешли на самый низкий уровень и пролетели над далеким городом светлячков, а затем снова стали подниматься, на этот раз более плавно, на вторую воздушную трассу. Мимо нас промчался коп, едва не подрезав нам крылья, – он преследовал ховер, который пронесся мимо нас со скоростью ракеты. Мы снова поднялись и наконец закрепились на высоте восьмисот футов. В воздухе почти не было ховеров: ничего, кроме огромной полосы неба над нами и огней, мерцающих вдалеке, указывая нам путь.
«До встречи. Увидимся позже, неудачники». 
Вскоре город превратился в сетку крошечных огоньков в зеркале заднего вида. Казалось, кто-то сорвал рождественские огни, свернул их и бросил в пустыне. Навигатор рассчитал время полета до Вегаса: примерно три часа. Там мы могли дозаправиться и бросить ховер ради поездки к Настоящим друзьям© с севера. Нам ни за что не удалось бы пересечь границу на летающем аппарате из Халлоран-Чьянга.
Однако, с учетом того что спрос на «Прыг-Скок» спровоцировал игру в классики с нейронами по всему континенту, Рафикова следовала за нами по пятам, подобно театральному пердежу, назревала война, и возникал вопрос: а не опоздаем ли мы?

* * *

Я попытался заснуть и провалился в беспокойный сон – клубок змей нашептывал мне какую-то тайну, что-то, связанное с моей мамой, но уши были забиты грязью, и я не мог разобрать, что они говорят.
Я проснулся, тяжело дыша. Рамми расталкивала меня локтем: мы были всего в сорока милях от воздушного кордона, который обозначал границу между Халлоран-Чьянгом и Старой Аризоной. Впереди виднелось нечто, похожее на звездный пояс, как если бы все звезды подвесили на бельевой веревке и поместили прямо на нашем пути.
– Мы не сможем пройти через пропускной пункт, – заметила Рамми. Я никогда не понимал, была ли ее привычка утверждать очевидное особенностью стандартного программного обеспечения или же одним из ее индивидуальных глюков. – Мы здесь чужие.
«Чужой». Это слово пронзило мой позвоночник, точно шрапнель. Я никогда не думал об этом раньше, но она была права. В тот день, когда Кранч Юнайтед заблокировал меня, я стал чужим.
Но, возможно, я стал чужим еще раньше. Разве можно называть дом домом, если он тебе не принадлежит? Если все, чем ты владел, даже твое пространство, даже твое время, было взято в долг у банка?
– Мы не станем прорываться через кордон, – сказал я. Я видел перед собой лишь одно решение: мы должны были уйти в тень. – Мы полетим между ховерами.
Это означало, что следует отрубить питание двигателей, по крайней мере, до тех пор, пока мы не оставим позади сканеры, регистрирующие все летательные аппараты, что проходят через ближайшие уровни. Конечно, отключение питания означало приостановку системы предотвращения столкновения, отсутствие стабилизации и отсутствие автопилота, который бы удерживал нас на нужном уровне. Отключение питания означало прекращение полета  – лишь медленное падение, когда под действием гравитации мы начнем терять высоту.
Но у нас не было выбора. По мере нашего приближения обрастали деталями сторожевые вышки. Там и сям на фасадах висели стеклянные капсулы, подобные гигантским каплям воды, и внутри каждой из них размещались системы обнаружения и опознавания войск противника, которые, смею надеяться, вы не увидите даже в ночных кошмарах. Я имею в виду крутую военную технику, роботов, утыканных оружием, которое торчало из всех возможных и невозможных отверстий.
– Разворачивай, – внезапно сказала Рамми. Я повернулся к ней и увидел, что она вцепилась костяшками пальцев в подлокотник, по крайней мере, пыталась вцепиться, учитывая то, что у нее не было никаких костяшек. – Мы не справимся.
– Ты напугана, – сказал я, и она не ответила, хотя мне было слышно, как она напряженно обрабатывает данные. – Ты напугана, Рамми. Это потрясающе. Это значит, что ты стала на один шаг ближе к подлинности.
– Я на один шаг ближе к тому, чтобы убить тебя, – парировала она.
Ее оскорбления тоже были мне в новинку, но сейчас было неподходящее время, чтобы говорить об этом.
Движение становилось все плотнее, и все эти сгущающиеся фигуры с черными крыльями вызывали воспоминания, которые не могли быть моими. Облако летучих мышей на кожаных крыльях, выписывающих в воздухе фигуры. Потом я вспомнил, как много лет назад Билли Лу Роупс рассказывал мне о своем детстве (он переехал из Мичигана во время распада страны) и о том доме, в котором он жил после того, как целую неделю шарахался от ополченцев, мародеров и Национальной Гвардии: посреди ночи он проснулся от шепота вокруг и подумал, что они окружены. Затем обрушился потолок – он просто растаял, как темная смола, а затем рассыпался на сотни сотен летучих мышей, чьи крылья тихо зашуршали, едва они выскользнули в окно.
Мне всегда хотелось увидеть летучую мышь, хотя бы разочек. Всегда было интересно, каково это – смотреть на мир вверх тормашками.
Наконец мои пальцы нащупали нужное меню. Я нажал большим пальцем «Энергосбережение», и мое сердце едва не выпрыгнуло из грудной клетки, когда из динамиков заорала автоматика, которая объясняла, что, если без шуток, отключение питания двигателей выведет нас из режима полета.
– Перейти к экономии энергии?  – Возможно, у меня просто разыгралось воображение, но мне показалось, что тон ее голоса был близок к предостерегающему.
– Да, – сказал я. – Да, да, черт тебя дери!
На секунду приборная панель замерла, и мое сердце упало в пятки и прихватило с собой яйца. Наш ховер уже пристраивался к очереди, что автоматически направлялась к контрольно-пропускному пункту.
Затем все разом стихло.
Фары, кондиционер, воздухоочистители, антирадиационное оборудование, GPS – все отключилось без единого звука. Теперь мы стали невидимы.
А еще мы падали.
И вот, мы летели на трясущемся двухтонном лобзике из покореженной стали в тысяче футов от земли, скользя в дюйме от потоков летательных аппаратов над и под нами, в такой тесноте, что негде было пернуть. Вся эта картина напоминала попытку читать пост с объявлением о торнадо, в то время как ветер уже обнимает твои бедра. Мы были так близко к границе, что мне удалось прочесть серийные номера на системах обнаружения и опознавания войск противника. Оставалось двести футов, затем сто, и с каждой секундой мы все сильнее снижались.
Внезапно мне искренне  захотелось повернуть назад. Мне захотелось разбиться. Мне захотелось оказаться где угодно, лишь бы не приближаться к боевым роботам, экипированным поясными сумками со снайперскими винтовками и дюжинами глаз-камер.
Но было слишком поздно. На ужасный миг мы поравнялись с башнями; от посторонних взглядов нас скрывал лишь ленивый поток парящих над и под нами ховеров, проходящих через пропускной пункт.
Мне казалось, что мы замерли. Мне казалось, что время остановилось.
Мне казалось, что я вот-вот обмочусь.
А затем, словно комок бумаги, брошенный через соломинку, мы пролетели через границу.

28

У жителей разных мест разные потребности. В фермерских городках все помешались на туалетной бумаге и всевозможных средствах от поноса. Кайманцы платят по пять баксов с доллара за пару чистых трусов от «Skivs». В Новом Нью-Йорке в моде консервированный свежий воздух с канадской границы. А в засушливых странах ценится любая жидкость, даже моча, при условии, что она выглядит чистой. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Мы добрались до Аризоны.
Перемена произошла мгновенно. Здесь не было ни систем контроля, ни направляющих башен, посылающих электромагнитные оповещения о том, что нас начало сносить не на тот уровень, ни мониторов, высвечивающих в темноте скоростные ограничения, – ничего, кроме пустого пространства, душной, липкой темноты и падения с трех тысяч футов в безводный мир под нами.
Я запустил двигатели как раз в тот момент, когда закон поступательного движения пожал плечами и мы начали входить в крутое пике. Фары, автопилот, ровный гул турбин – все это с ревом вернулось к жизни, мы выровнялись, и как раз вовремя. И все же фары были бесполезны в немаркированном воздушном пространстве, где не было указателей, башен или потока ховеров. Это было все равно что зажечь факел в черном ящике. Если бы не альтиметр, показывавший, что мы удерживаем высоту, мы могли бы уже мчаться навстречу земле.
Никогда бы не подумал, что клаустрофобия может возникать в воздухе. Индикаторы Рамми были странного цвета – что-то среднее между желтым и зеленым, такого тошнотворного оттенка. Когда я включил радио, она перешла… на другую волну. Когда я попытался увеличить громкость, она выключила звук.
– Ты в порядке? – спросил я ее, после того как мы в четвертый раз подрались, на этот раз из-за экрана климат-контроля.
Несколько минут она молчала. Но затем выдохнула горячий воздух из решеток динамиков, подняв облако пыли.
– Там, на границе, ты сказал, что я стала «на один шаг ближе к подлинности». – Тон ее голоса был ледяным, как у новых моделей. – Я и так подлинная. Ты ведь понимаешь разницу, да?
– Ты же знаешь, я не это имел в виду, – ответил я.
Ее лампы вспыхнули цветом охры.
– Что же тогда ты имел в виду?
– Я поддерживаю борьбу андроидов за права, – сказал я. – Ты же знаешь. – Мои руки скользили по рулю. Не знаю, зачем я вообще держался за штурвал, все равно ховером управлял навигатор, но я чувствовал себя раздавленным на месте, пришибленным тяжестью всей этой темноты снаружи.
Она покачала головой. Туда-сюда. Даже ее жесты становились все более гуманоидными: раньше, качая головой, она была похожа на горизонтальную ветротурбину.
– Разве что в интеллектуальном плане, – сказала она. – Но в эмоциональном плане ты считаешь нас другими. Неполноценными. Я поняла это еще в Грэнби. Я поняла это еще в гостиничном номере. Ты смотрел на меня так, словно я была кучкой металлолома.
Вспомнив возникшее между нами напряжение, я невольно почувствовал себя подонком.
– Эй. Я думал, мы оставили это в прошлом. – Я сумел сдержаться и не сказал, что, по крайней мере, отчасти, в этом была и ее вина. Она могла бы и прикрыть кое-что из своей аппаратуры, купить кожух для корпуса от «Нью Скин™», попробовать прихорошиться. Если она была так одержима идеей стать человеком, ей стоило попробовать вести себя соответствующе.
– Ты  оставил это в прошлом, – огрызнулась она. Было ясно одно: Рамми могла психануть, как и любая биологическая девушка. – Ты никогда не спрашивал, что я думаю. Ты никогда не спрашивал, что я чувствую.
Прежде чем я успел придумать достойный ответ, на приборной панели вспыхнуло с полдюжины аварийных огней, омывая нас волной красного света.
– Ого, – сказал Малыш Тим.
– Что «ого»? – Я ощутил гнетущее чувство паники. – Что означают все эти огни?
Малыш Тим подался вперед, так что красный свет озарил шрам и придал ему еще более зловещий вид, чем обычно.
– Похоже, мы потратили весь бензин.
Не успел он произнести эти слова, как их повторил жизнерадостный голос операционной системы.
– Внимание, – произнесла она таким спокойным тоном, словно на самом деле лишь здоровалась. – Запасы топлива на исходе. Пожалуйста, пополните запасы топлива в ближайшее удобное для вас время.
– Господи Иисусе. – Я даже не подумал проверить баки перед взлетом. – Может, нам стоит развернуться?
– Ты что, с ума сошел? – взвизгнул Барнаби. – Нас бросят в тюрьму, едва мы пересечем границу.
Это было бы немногим лучше, чем умереть от жажды посреди безлюдного Пыльного Котла, со всеми его ста десятью тысячами квадратных миль городов-призраков, обжигающим зноем, пустынными змеями и случайными встречами с жестокими бандами кочевников, грызущих пейот.
Но лишь немногим лучше. Халлоран-Чьянг не любил держать пленников в тюремных городах строгого режима. По истечении половины срока судья все равно освобождал их, отправляя в Аризону. И это в том случае, если меня не убьет электрошоком какой-нибудь воинственный робот под командованием Рафиковой.
– Нам нужно вернуться, – сказал Малыш Тим. – Здесь негде приземлиться, кроме бесплодных земель Аризоны, а в Аризоне нет ничего, раздолье для смерти.
Один голос за то, чтобы повернуть назад. Один голос за то, чтобы придерживаться курса. И я не мог собраться с мыслями.
– А ты как думаешь, Рамми? – спросил я ее.
Снова зазвучал голос операционной системы.
– Пожалуйста, немедленно пополните запасы горючего, – она говорила, словно экскурсовод, отмечающий чудесные планы роста ядерных арсеналов.
– Пожалуйста , Рамми.
Наконец она тяжело выдохнула через вентиляционные отверстия.
– У нас нет выбора, нужно продолжать двигаться дальше, – ответила она. – Мы в четырех сотнях миль от Либертина.
– Нам ни за что туда не добраться, – сказал я.
– Ага, – подтвердила она. – Скорее всего.
Мы продолжили путь. Пот застилал мне взор, но это не имело значения: впереди нас не было ничего, да и позади нас тоже. Пять минут спустя ховер стал резко снижаться, и от этого меня едва не вывернуло наизнанку. Малыш Тим застонал.
– Запасы топлива недостаточны для продолжения полета. Активирована функция автоматической посадки.
– Нет! – До Аризоны всего восемьдесят миль. Если мы приземлимся, то будем вынуждены несколько дней идти по раскаленной пустыне, прежде чем доберемся до цивилизации.
И мы были ужасно не готовы: у нас не было ни еды, ни одной бутылки воды, ничего, кроме наполовину пустых пуринов.
– Нет-нет-нет-нет…
Я ударил по системе, пытаясь стабилизировать высоту. Ничего не вышло. Мы опустились еще на пять тысяч футов.
– В обходе блокировки отказано, – в голосе операционной системы послышалось легкое раздражение. – Запасы топлива недостаточны для продолжения полета. Активирована функция автоматической посадки.
Малыш Тим вновь застонал.
– Кажется, меня сейчас стошнит.
– Мы не можем тут сесть, Траки. – Барнаби бился головой о спинку моего кресла. – Мы посреди пустыни! Мы прямо над Долиной Костей!
– Да неужели. – Я все еще лихорадочно шарил по приборной доске. Зашелестели дворники. Радио включило инструментальную версию «Кранчтаун Кранк©». Жар от сиденья ударил мне в задницу. Я нажимал кнопку «Прекращение посадки» около двадцати раз, но мы все равно снижались, секунда за секундой. Я слышал, как тарахтит двигатель, выплевывая последние бензиновые пары.
Теперь операционная система была явно раздражена.
– Простите, вы что, не говорите по-английски? Потому что я много раз объясняла, что запасы топлива недостаточны для полета. Чтобы сменить выбор языка, откройте настройки.
– Нет. – Я был так расстроен, что ударил ладонью по приборной панели, выбрав около семнадцати различных опций одновременно.
Внезапно радио смолкло. Фары мигнули и погасли. Дворники остановились. Операционная система прошептала что-то, напоминающее слово «мудак» , а затем приборная панель отключилась.
Двигатель резко заглох.
На мгновение мне показалось, что мы стабилизировались. Мы парили в космосе, в туманной Нетландии.
А затем очень медленно, словно перевалившись через край невидимого утеса, мы стали падать.
Закричал Барнаби. Закричал Тим. Код ошибки Рамми скрежетал, подобно ножовке, пытающейся распилить стальную трубу. Вниз и вниз, летели прямо во тьму. Я резко дернул руль, как будто мог протащить нас одной лишь силой своих бицепсов.
Затем из ниоткуда выплыло здание и с ужасным металлическим скрежетом ударило в одно из наших крыльев. Нас отшвырнуло в сторону, водительскую дверь оторвало напрочь, а появившийся уличный фонарь шандарахнул в одну из наших фар. Как ни странно, приборная панель снова загорелась, а уцелевшая фара вспыхнула, освещая коньки крыш призрачного городка, даже при том, что сила удара развернула нас в сторону.
Теперь, когда мы падали, я мельком увидел через ветровое стекло заброшенную витрину и пыльные окна, все еще облепленные рекламой: «СПРЕЙ ДЛЯ ЗАГАРА, ПЕДИКЮР, ВОСКОВАЯ ДЕПИЛЯЦИЯ».
Уцелевшее крыло мы подмяли под себя. Мы мчались по дороге, вращаясь, как гигантская хоккейная шайба, разбрасывая сноп искр. На секунду мне показалось, что мы будем вечно вращаться на пустой улице.
Затем мы столкнулись с уличным фонарем и вторым законом Ньютона. Я вскинул руки вверх, так как на нас обрушился дождь из стекла, а Барнаби издал последний всхлип.
И наконец – тишина.

29

На Свободных Территориях промышляют два типа картелей: те, которые торгуют наркотиками и делают деньги в офлайне, и те, которые торгуют водой и вмешиваются в политику полудюжины стран. На мой взгляд, между ними всего одно важное различие: парни Хуареса убьют тебя быстро. А вот Водометы позволят умереть медленно .
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Представьте, что вы в духовке. Затем представьте, что духовку запихивают в печь, а печь погружают в расплавленное ядро Земли.
Именно такая жара стояла в Аризоне.
Плавились кости. Пузырилась кожа. Мозги разжижались до состояния каши. Жарило так, что мы не могли ни о чем думать.
Мы потерпели крушение в одном из печально известных городов-призраков Аризоны. По самым оптимистичным оценкам, мы оказались более чем в трехстах милях от ближайшего источника воды. Единственная хорошая новость – израсходованные запасы топлива спасли нас при взрыве от пожара и сопутствующих ему ожогов кожи. Разумеется, если бы у нас все же было горючее, мы бы вообще не разбились, однако я не хотел фокусироваться на негативе.
Следы изнурительной засухи были повсюду: сорванные гидранты, объявления о перебоях в водоснабжении десятилетней давности, забитые грязью цистерны и давно забытые «тотемы дождя», уродливые обугленные стволы деревьев, разлагающиеся чучела животных и одежда, отчаянные подношения богу или метеорологу с местного телеканала. Сточные канавы были забиты пустыми пластиковыми бутылками и высохшими пуринами, как будто люди, покидая это опасное место, прежде всего хотели оставить напоминания о том, из-за чего им пришлось бежать. Даже воздух был сухим и разреженным, его бы не помешало как следует увлажнить.
Нам пришлось продолжать идти после захода солнца, пусть даже это означало, что мы столкнемся с гигантскими пустынными крысами, радиоактивными пауками и другими безумными поджарыми хищниками, бродящими по безлюдной пустыне. И все же мы останавливались, чтобы проверить краны в каждом ресторане, заведении или доме, мимо которого проходили. Мы наполнили свои пурины несколькими каплями кипятка, обнаруженного в старом баре, а еще в каком-то салоне искусственного загара зачерпнули желтую воду из бачка унитаза. Мы протиснулись сквозь разбитые окна разграбленного продуктового магазина и осмотрели проходы в поисках бутилированной воды, еды или чего-нибудь еще, что могло бы нам пригодиться. За опрокинутой полкой мы обнаружили упаковку крекеров со вкусом морских водорослей, срок годности которых истек пятьдесят лет назад.
Мы все равно их взяли.
И снова двинулись в путь, стараясь пройти столько, сколько сможем, до того как взойдет солнце и установится жара.

* * *

Больше всех страдал Барнаби. Было жалко смотреть на то, как он ковыляет, весь покрытый лохматой шерстью, высунув язык и вращая глазами, словно пытаясь найти способ сбежать. Даже Рамми начала глючить на солнце. Однажды утром мы не успели вовремя добраться до укрытия, и она полностью отключилась. Малышу Тиму пришлось тащить ее на себе вниз головой всю оставшуюся часть пути до поселка, и по его лысой голове тонкими тихими ручьями струился пот. Ей потребовалось полдня, чтобы снова ожить, и все эти часы я сидел, терзаемый чувством вины, боясь, что она никогда не придет в сознание.
Барнаби плакал, думая, что его никто не услышит. Из-за пыли его шерсть свалялась грязными клочьями. Я не думал, что у него еще оставалась жидкость, чтобы плакать. На третий день, когда солнечный зной проник на старую заправку даже сквозь прибитые к окнам доски, меня разбудил его голос:
«Это мой отец… он все никак не оставит меня в покое… он не дает мне уснуть…» 
Я попытался встать, и в глазах у меня потемнело. Я придвинулся поближе к Барнаби и присел на корточки, так что мы оказались совсем близко. От него веяло унынием. Он словно бы источал слезы всей своей кожей.
– Эй. Это был просто кошмар. Слышишь? Просто дурной сон.
Казалось, он меня не слышал.
– Однажды утром его нашли в клетке. Ему удалось достать полиэтильный буритан…
– Я знаю, Барнаби. Ты мне это рассказывал.
– Яд. Вот что это такое. Яд. Его бил озноб, несмотря на жару. Это моя вина. Мне не следовало рождаться на свет…
– Тссс, Барнаби. Все в порядке. Все будет хорошо. – А что еще я мог сказать? Солнце, проникавшее сквозь щели в досках, просеивало пылинки сквозь слои смертоносного золота.
– Он меня ненавидел . – Его глаза вдруг встретились с моими, и он издал короткое мычание. – Ты ведь тоже меня ненавидишь. Я это знаю. О, я тебя не виню. – Он совсем расклеился. Он издал тихое мычание, напоминающее смех. – Ты ведь тоже меня возненавидел? Я отвратителен. Я ошибка. Цирковой уродец. Мне не место среди животных. Мне не место среди людей. Для меня нигде нет места. Я уже должен был умереть. – Он снова заплакал. Все его тело напряглось и начало дрожать.
Я ни разу не задумывался о том, какой дерьмовой была жизнь Барнаби: по воле случая родился в неволе, стал жертвой хирургического эксперимента, так и не сумел завести себе друзей. Провел последующие годы в одиночестве. Затравленный и презираемый, он укрывался в заброшенном здании библиотеки в компании заплесневелых книг. Я был почти рад, что мы никогда не доберемся до Сан-Франциско. Я был рад, что мне никогда не придется признать, что я солгал, рад, что его череп никогда не встретится со скальпелем Коуэлла и что он никогда не узнает, что я веду его туда на верную смерть.
– Эй. – Я протянул руку, чтобы погладить его по голове. Его шерсть была липкой от пота, но я не отстранился. Я просто был там, нежно поглаживая шерсть между его ушами. – Ты один из нас, – сказал я.
Он вытер сопли о переднюю ногу.
– Ты это не всерьез, – сказал он после паузы.
– Конечно, всерьез, – ответил я. И я действительно так считал.
С минуту мы сидели молча.
– Я должен тебе кое-что сказать.
– В чем дело? – спросил я.
Он отвел взгляд и провел губами по длинным зубам.
– В тот день, когда мы с твоим другом, Билли Лу Роупсом… – Казалось, что впервые в жизни это не он жевал слова, а с точностью до наоборот. – Знаешь, я ведь тогда хотел умереть. Правда хотел.
– Знаю, – сказал я. – Ты сам мне рассказывал.
– Просто послушай. – И тут он замолчал. Я сидел и ждал, слыша повсюду шумное движение насекомых: мотыльки размером с кулак сталкивались с опрокинутыми металлическими полками, а на стенах ползали муравьи величиной с мизинец. Должно быть, мы были единственными живыми существами крупнее водяных клопов в целом мире.
Наконец он снова заговорил, теперь уже шепотом.
– Я помню, как он поднял меня, и я ощутил долгое падение, болезненный перелом и последовавшее за этим умиротворение. – Его сотрясла дрожь, от носа до хвоста, казалось, что ток пробежал по всему его телу. – Но в последнюю секунду мне не хотелось  умирать. Я бы не вынес смерти. Я бы все отдал, чтобы жить. Я бы стал умолять. Видишь ли, я был слишком напуган.
Он закрыл глаза и снова задрожал.
– Нет ничего дурного в желании жить, Барнаби, – сказал ему я.
Он покачал головой.
– Я трус.
– Вовсе нет, – ответил я. – К тому же нет ничего дурного в том, чтобы бояться. Порой мы все чего-то страшимся. Мне самому частенько бывает страшно.
– Хоть раз, – произнес он с грустной улыбкой, – хотел бы я хоть раз в жизни совершить храбрый поступок.
Я снова положил руку ему на голову.
– Еще успеешь, – ответил я, а что еще я мог сказать? Мы все даем обещания себе и друг другу, особенно  когда наши обещания – ложь. – Еще успеешь.

* * *

Мы здесь поджаримся, и мы все это знали. Мы умрем здесь, в Пыльном Котле, ранее известном как Аризона. На многие мили вокруг раскинулся белый, как кость, мир; лишь ветер свистел в этой пустоте.
Мы пробирались через воронки от бомб и осматривали торговые центры, превращенные в руины при помощи СВУ. Опрокинутые цистерны с водой казались разбитыми яйцами, валяющимися в пыли. Старые танки Техасского ополчения до сих пор ржавели от непогоды, а окна уцелевших ночлежек закрывали доски от ящиков с гуманитарной помощью из Халлоран-Чьянга, покрытые десятилетним слоем темно-бордовой пыли, которая покрывала все вокруг. На горизонте виднелись развалины палаточных городков. На растрескавшихся лентах шоссе стояли автомобили с запыленными двигателями и резиновыми покрышками, уже давно прилипшими к асфальту: памятники последнему, отчаянному, исходу.
При случае я сбегал на Дорогу из желтого кирпича, всего на пару минут за раз, пытаясь выжать из своего аккумулятора все до последней капли. Я стоял перед симуляцией фонтанов, погружая руку в зернистую от пикселей воду. Или же прогуливался по затененным виртуальным залам, воображая, что мне по силам оставить свое настоящее тело позади, отбросить его, точно старую шкурку.
Когда у меня еще оставались силы на то, чтобы разговаривать, я разговаривал с Плохой Кисой. Даже в рамках интерфейса в симулированном пейзаже, заполненном наркоманами и педофилами, я сумел забыть о том, что в Кранч Юнайтед меня заблокировали и объявили вооруженным террористом. Я сумел забыть про Джареда и Аннали, забыть про маму, забыть о том, что утратил или был вынужден оставить позади.
Я узнал, что ее настоящее имя Эвалин и она живет на восточном склоне горы Худ в Новом Лос-Анджелесе, с двумя младшими братьями, мамой и тремя БЕРТИ, андроидами, которые ее вырастили. Ее родители развелись, после того как ее отец влюбился в длинноногого аватара из точки доступа виртуальной реальности и потратил на нее половину семейного состояния, купив ей новые плагины и флеш-скины. По словам Эвалин, сейчас он в завязке, но она не уверена, что когда-нибудь сможет ему доверять.
Ее любимым запахом был силикон.
Я узнал, что у Эвалин, когда ей было двенадцать, возникла навязчивая идея отыскать ту самую родительницу, которая вынашивала ее в одной из клиник, что располагаются на цокольных этажах. Однако она сумела выяснить лишь ее номер: 224w. Я узнал, что ее мама очень злилась, оттого что генная модификация, на которую они потратили целое состояние, не избавила Эвалин от язвительности или от привычки грызть ногти.
Я узнал, что ее братья были похожи на отца, а она пошла в мать, но их гены каким-то причудливым образом смешались, и ей досталась заячья губа. Мама подумывала срезать ее бритвой, но перестала подкалывать дочь, когда Эвалин пригрозила, что побреет голову в знак протеста.
Я узнал, что однажды она заблудилась в одной из резерваций бедняков по ту сторону от 405-го шоссе и ее окружили крысы. Какие-то жители трущоб пришли на выручку и помогли от них отбиться; по ее словам, все они разводили кошек размером с кислородный фильтр, чтобы не дать грызунам приближаться к их лагерю.
Если у нее когда-нибудь появится кот, она назовет его Борисом. Просто так, без причины.
Просыпаясь, я первым делом думал о ней. Закрывая глаза, я напоследок думал о ней. Она заполняла мои сны, вытаскивая из кошмаров, в которых на меня надвигался Марк Дж. Бернхем в инвалидном кресле размером с десятитонный тягач, а Яна Рафикова смотрела на меня, моргая, глазами шестнадцатилапого пустынного паука.
Мне было приятно думать о ней под голубым куполом неба, в окружении голливудских дворцов виртуальной реальности, фабрик по производству питательных таблеток и клиник Силиконовой коррекции внешности, превращающих людей в их любимых знаменитостей. Как ни странно, стало легче, когда я осознал, что в реальной жизни у меня с ней не было ни единого шанса. Если я останусь в живых, это не поможет мне стать богачом, как не поможет мне стать достойным ее.
И потому мне будет не так обидно умереть.
– Какой твой любимый звук?
– Шум дождя над оросительным каналом.
– Какое твое любимое время суток?
– Рассвет. Иногда они ошибаются с проекцией, и солнце восходит в полуночном небе.
– Кем бы ты стала, если бы могла стать кем угодно или чем угодно в целом мире?
Мой вопрос заставил ее задуматься. Внезапно она продолжила говорить.
– Я скажу тебе, кем бы я не хотела стать, – сказала она. – Я не хочу быть похожей на своих родителей. – И спросила: – Ну а ты?
«Твоим парнем» , – едва не сказал я. Вместо этого я напечатал: «Котом по имени Борис» .
Я думал, она рассмеется. Но вместо этого ее уши слегка поникли, а глаза стали фиалковыми.
– Ты постоянно задаешь мне вопросы, – тихо сказала она. – Когда настанет мой черед?
Я был так слаб, что едва мог свайпать команды. «Скоро , – ответил я. – Обещаю» .
Но как только мои слова поплыли в пространство между нами, превращаясь в аудиосигнал, симуляцию разрезали на резкие вспышки красные огни. У меня кончилось питание.
Я знал, что больше никогда ее не увижу. Я попытался как можно скорее запомнить ее радужки, мягкий пушок шерсти между ушами, розовое пятнышко носа. Но я был слишком измотан. Я не мог сосредоточиться.
Она склонила голову набок.
– Ты уверен, что с тобой все в порядке?
Я был уверен . Во рту вдруг появился горький привкус: я плакал. Но мне нужно было уходить .
Внезапно она протянула руку, чтобы ко мне прикоснуться – впервые за все время. Но, конечно, я этого не почувствовал.
– Послушай, – сказала она со внезапной настойчивостью. – Я хотела тебе сказать…
Но я так и не узнал, что она собиралась сказать. В ту же секунду симуляция исчезла, и она исчезла вместе с ней, а мой визор погас.

* * *

Когда я проснулся, надо мной склонился Малыш Тим. Судя по всему, он уже давно пытался меня поднять. Я хотел спросить, который час, но во рту пересохло. Слова застревали у меня в горле, как мел. Привкус напоминал содержимое пурина.
– Вот, – сказал он. – Выпей это.
Я был так слаб, что ему пришлось помочь мне сесть. Я почувствовал, как кусается пластик на губах и как влажно, восхитительно влажно во рту и горле. Я так удивился, что едва не закашлялся. Вода была горячей и отдавала бактериальной гнилью, и все же это было лучшее из того, что я когда-либо пил. Малыш Тим слишком рано забрал у меня бутылку, не дав напиться.
– Где ты это нашел? – выдавил я из себя. Уже много дней у нас не было даже мочи, которую можно было переработать.
Малыш Тим был слишком слаб, чтобы улыбнуться.
– Нашел какой-то скелет в подвале одной из этих пристроек. Бутылка до сих пор стояла возле его физиономии. Я решил, что она ему уже не потребуется.
Я вытер рот.
– И это я тоже одолжил. – Малыш Тим показал три упаковки «Синглс™» сорокапятилетней давности, с одними из самых первых вкусов, которые Кранч выпускал: Рамен со свиной грудинкой, Тунец Негамаки и Салат Цезарь с брокколи. Клянусь, я снова чуть не пустил слезу. Но в моем теле не осталось жидкости, чтобы я мог заплакать.
Я сразу же умял Рамен со свиной грудинкой, пусть даже эта лапша была такой старой, что уже начала разлагаться на химические ароматизаторы. Мы отдали Барнаби салат «Цезарь» с брокколи и оставшуюся воду, хотя, глядя на то, как он жует, я почувствовал ужасную зависть. Что-то неистовое и темное породило в моей голове странные мысли о жаренных на вертеле ножках и ломтиках розовой мясной вырезки.
Малыш Тим вообще ничего не съел. Когда он попытался встать, то пошатнулся и вынужден был прислониться к стене. Но он быстро пришел в себя.
– Я сильнее быка и к тому же упрямее, – сказал он мне. – Не беспокойся за меня.
Посреди ночи Рамми полностью отключилась. Мы перепробовали все, что могли, чтобы включить ее, но интерфейс оставался погружен во мрак. Не последовало ни звукового, ни светового сигнала или кода ошибки. Обливаясь потом, источающим запах паники, я сделал экстренную перезагрузку, Малыш Тим и Барнаби стояли рядом со мной в полутьме.
– Она не работает, Траки, – тихо сказал Барнаби, после того как моя третья перезагрузка не удалась.
– Я знаю, что она не работает, блин. Я не слепой. – Я шандарахнул с ноги об стену и пожалел об этом, потому что моя ступня пробила штукатурку. На то, чтобы ее выдернуть, у меня ушли почти все силы. Какое-то время я просто стоял, тяжело дыша, борясь с приступами головокружения, которое пыталось сбить меня с ног.
Наконец Малыш Тим откашлялся.
– Мы с тобой можем волочить ее по очереди.

* * *

Я не знаю, почему мы продолжили идти. Вероятно, мы были слишком напуганы, чтобы ждать, что будет дальше.
По ощущениям, мы были в пути около часа. Я обернулся, чтобы посмотреть, как далеко мы ушли, и увидел позади бесформенную глыбу города, оставшегося позади. Мы прошли всего четверть мили.
Шоссе все потрескалось и покрылось волдырями, словно кожа, которая слишком долго была на солнце. Колючие пустынные растения пробивались через асфальт. Даже после наступления темноты от него шел густой жар, напоминая кучи насекомых, которых мы топтали ногами.
Мы шли и шли сквозь нескончаемую тьму, следуя за полотном разбитой дороги. Мы с Малышом Тимом по очереди волокли Рамми и поднимали ее над самыми плохими участками дороги. Я чувствовал себя очень неловко, ведь я лапал и тискал ее, пока она была без сознания, но альтернатива этому была еще хуже.
Мы шли без конца и края, без воды и без надежды.
Однажды ночью сквозь глухое жужжание в своей голове я услышал голоса и решил было, что наконец свихнулся. Но вскоре понял, что это заговорил Барнаби.
– …Разумеется, материальные свидетельства указывают на существование не одного, а нескольких земных богов, – говорил он в пустоту. – Греки и римляне верили в многобожие, многолюбие, многоженство. Изначально брак был общественным договором. Лишь в последние сорок лет мы стали замечать несовместимость ньютоновской физики и общественного договора…
– Барнаби. – Каждое слово причиняло мне боль. Я попытался положить руку ему на голову, но он отпрянул. В темноте его взгляд был пристален и дик.
– Да как вы смеете, сэр? Это закрытый клуб, и у нас есть строгие правила против рукоприкладства…
– Барнаби, это я, – сказал я. – Траки. Траки Уоллес. Мы на пути в Сан-Франциско.
Его мимика снова изменилась. С тихим вздохом он опустился на свое место.
– Калифорния, – выдохнул он. – Я всегда хотел вернуться в Калифорнию. Пальмы, парни на пляже. Девушки-сёрферы и Голливуд… – Он опустил голову на копыта и закрыл глаза.
– Барнаби, проснись. – Я опустился на колени, чтобы встряхнуть его. – Барнаби, тебе нельзя тут оставаться. Просыпайся.
Он не шелохнулся. Я видел, как мерно раздуваются его ноздри. Туда-сюда, туда-сюда. Я видел, как дрожат ото сна его веки.
Я видел.
Я обернулся, чтобы посмотреть назад, и увидел красное пятно на горизонте.
Вставало солнце.
– Тим. – Я попытался позвать его, но голос меня не слушался. – Тим. – Хоть я и ковылял, почти согнувшись пополам от усилий, требовавшихся, чтобы волочить Рамми, вскоре я его догнал. Он еле держался на ногах. Когда я приблизился, он рухнул на колени. – Нам нужно спешить. Восходит солнце. Нам нужно найти укрытие.
Он покачал своей большой головой.
– Здесь негде укрыться, Траки, – ответил он.
Он был прав. Впереди нас не было ничего, только ржавые силуэты далеких горных хребтов, еще больше пыльной дороги, еще больше пустынных растений, пробивающихся сквозь иссохшую почву.
– Так или иначе, нам нужно идти. – Я чувствовал себя так, будто в моей голове было полно мух и все они приглушенно гудели, привлеченные одной и той же мыслью: ставь одну ногу перед другой, просто продолжай идти.
– Ты иди, – сказал он. Когда он дышал, вырывались короткие всхрапы, напоминавшие выходящий из забитого плесенью генератора воздух. – Я догоню тебя позже.
Если бы я мог соображать, то понял бы, что он лжет.
– Я пойду помедленней, – ответил я, как будто был другой вариант. Я погладил его по большой голове, мокрой от пота. – Я найду, где нам переночевать.
– Возьми это. – Он попытался поделиться со мной последними запасами еды, которые у нас остались, третьей пачкой «Синглс™», и в глубине кипящего супа своего разума я понял, что он делает. Я почти что взял ее.
Почти.
Но, если честно, мне так хотелось пить, что я не мог даже глотать.
– Поторопись, – сказал я, и он снова кивнул.
Я оставил его на дороге, стоящим на коленях. Моя спина ныла под тяжестью Рамми, хотя она весила не больше сорока фунтов. У меня даже не было сил обернуться, когда я услышал глухой удар, как будто на землю повалилась пальма, и понял, что Малыш Тим упал.

* * *

Я не помню, как взошло солнце, помню лишь красный мир такого цвета, какой бывает, если смотреть через сомкнутые веки. Лишь кровавый мир, вывернутый наизнанку, со всеми его обнаженными внутренностями.
Я не помню, где оставил Рамми. Буквально только что я волочил ее, а потом перестал и, решив, что она ушла прочь, двинулся через пустыню, думая, что зову ее, однако я не слышал ничего, кроме давления всей этой жары, как будто вокруг меня сомкнулись чьи-то челюсти. На горизонте виднелась вода, большое озеро воды; я направился к нему, но оно все удалялось и удалялось, и всякий раз, когда я тянулся за миражом, он рассеивался. К тому времени, когда я понял, что сошел с дороги, я уже не видел ее позади себя и не знал, откуда пришел.
И все же это озеро, огромное озеро с тенистыми деревьями и родниковой водой, было слишком далеко, чтобы я мог до него добраться. Я глотал пыль. Мимо моих глаз пробежал паук, и только тогда я заметил, что лежу на земле.
Земля задрожала. Я услышал шелест колес и какое-то движение; в небо взлетали опилки, как будто их подбрасывало гигантское чудовище. Меня звали чьи-то голоса. Надо мной склонилась Эвалин, а затем моя мать, и она меня убаюкала.

ИНТЕРМЕДИЯ:
КРАТКИЙ ПАНЕГИРИК

Через три дня после того, как наземная бригада соскребла тело моей мамы с бетона, уложила ее в гроб из гофрированного картона и отвезла на участок № 2882, я получил повестку из Кадровой службы.
Было очень холодно, и пепел от лесных пожаров, бушевавших в БХИ Тех, был похож на снег. Мои ресницы примерзали друг к другу из-за слез, которые обжигали мне глаза, застывая прежде, чем успевали упасть. Я помню пиксельно-четкий силуэт ракеты над Пригорком. Я представил, как лечу на ней верхом, оставляя за собой хвост межзвездной пыли.
Среди хаотического нагромождения бежевых помещений, устланных коврами и отведенных под корпоративное регулирование, я встретил типичную крысу из КС: лет тридцати пяти, бледного вида, дряблую, напоминавшую буханку обогащенного витаминами Хлеба Кранч. Судя по бейджику, ее звали «Мелисса!». Не «Мелисса», а «Мелисса!».
Когда Мелисса! встала, чтобы выразить мне соболезнования, я увидел кобуру пистолета у нее на поясе, открывавшую дряблый живот. Это сильно меня задело: органы ее тела под этим животом все еще работали, а мамины – уже нет.
– Траки Уоллес, – произнесла она. Идиоты из Кадровой службы всегда принципиально использовали наши полные имена, как будто, не называя нас по идентификационному номеру, они делали нам большое одолжение. Это была одна из их странных уловок. – Я сожалею о том, что случилось с твоей матерью.
– Спасибо, – сказал я. Кадровая служба вызывала у меня мурашки: разреженный холодный воздух, запах лекарств, ковры, поглощающие звуки, окна, выходящие на изрыгающую газы мусоросжигательную печь и тысячи рядов мертвых крошек, а за ними – река Техниколор с ее химическим блеском.
– Давай, присаживайся, – сказала она. Еще одна уловка Кадровой службы. Стул, придвинутый к ее столу, выглядел так, словно его украли из детского сада. Сев на него, я бы оказался лицом к лицу с помещенным в рамку дипломом Мелиссы! в благодарность за десять лет службы в Корпорации, и миниатюрным табельным пистолетом фирмы «Глок», гладким и короткоствольным.
Я все же сел. Мелисса! вернула мне мамин визор, что было бессмысленно, потому что с него уже все стерли, к тому же у меня оставалось всего тридцать дней, чтобы вернуть его в Службу технической поддержки, прежде чем его вычтут у меня из зарплаты. А вот смартбраслет, как она сказала, я мог оставить себе. Его внутренняя поверхность была совсем коричневой от маминого пота, и если бы я поднес его к носу, то почувствовал бы ее запах: запах электронных сигарет, свежака и крема для борьбы с сыпью.
– Мы просмотрели ваше дело, – сказала она. У Кадровой службы не было никакого «я». Только «мы». Словно они были единым сознанием, разделенным на разные физические тела. – Ты никогда не опаздывал и использовал лишь один здравкупон за весь прошлый год – ты, должно быть, ешь по утрам «Вита Кранч™».
Я не ел «Вита Кранч™». Никто в Кранчтауне не ел «Вита Кранч™», потому что «Вита Кранч™» был напичкан таким количеством никотина, что, если не быть с ним осторожным, твое сердце просто останавливалось. Но я не стал этого говорить.
– У нас не так давно неожиданно открылась вакансия в Отделе доставки и перевозок, – продолжала Мелисса!. – Младший специалист по стабилизации систем. Это почти руководящая должность.
Я уставился на нее.
– Вы ведь говорите о должности моей мамы, да?
Она моргнула.
– Это существенное увеличение размера оклада, – добавила она. – Почти в два раза.
– Моя мама умерла три дня назад, – возмутился я. – Ее убила упавшая упаковка Картофельных шариков™.
На самом деле ее раздавил двухтонный контейнер, наполненный Картофельными шариками с натуральным сыром™ фирмы «Кранч», из которого высыпался груз. Несчастный случай, неисправное крепление, система безопасности середины века, которая отказала в самый неподходящий момент.
Моя мать, моя единственная родительница, чья кожа напоминала речную глину, а смех был подобен взрыву, отправилась на тот свет из-за продукта переработки растительного сырья.
Ей даже не нравились Картофельные шарики™.
– Серьезно? – Мелисса! откинулась на спинку стула. – Я слышала, это были Веганские чипсы Кранч™.
Не думаю, что она сказала это со зла.
– Я останусь на своей прежней работе, – ответил я. – Но все равно спасибо.
Возвращаясь в свою каморку, я заметил тысячи крошек, столпившихся на крышах, чтобы понаблюдать за звездами; их было так много, что казалось, будто все эти здания покрывала плесень. Но меня больше не волновали ни «Лопата с дерьмом», ни «Тампон» – меня не волновало и то, что Северная Корея и Техас могут проделать в небе дыру, что они вечно грозились сделать. Я злился из-за того, что звезды, эти глыбы из скоплений межзвездных газов, по-прежнему были там, тогда как моя мама стала кучкой пепла, ее зубы стали пеплом, как и ногти на ее ногах, ресницы и пальцы на руках, ее смех стал пеплом, ее шутки стали пеплом. Те холодные огни в небе, которые никогда никого не любили, продолжали сиять, а она нет.
Билли Лу ждал меня дома. Он курил ознобин – самокрутка вспыхивала между кончиками его пальцев. Обычно я кричал на него, но сейчас мне было все равно. Я сел рядом, не включая света, и какое-то время мы просто молчали. Единственным звуком было тихое шипение его затяжек. До того, как я тронулся умом, я терпеть не мог вонь ознобина.
Но в тот момент мне показалось, что он пахнет прекрасно, сладко, остро – и ужасно, напоминая вонь, исходящую из мусоросжигательных печей, когда уничтожают тела.
В какой-то момент я потянулся за косяком. Но Билли Лу держал его вне пределов моей досягаемости.
– Ни за что, малыш, – сказал он. Впервые в жизни он назвал меня иначе, чем «мистер Траки».
– Почему? – спросил я, внезапно придя в ярость. – Какое это теперь имеет значение?
Он затушил косяк о край стола и положил окурок в карман.
– Это жульничество, – сказал он. – Хочешь побыстрее испустить дух – твое право. Но я не собираюсь тебе в этом помогать.
Почему-то это окончательно меня добило. При выключенном свете рыдать было гораздо проще. Я плакал таким плачем, когда будто бы плаваешь в собственных соплях.
Я плакал, как плакали даймоманы, когда попускались. Не потому, что кайф выветривался, а потому, что им никогда не было достаточно кайфово, чтобы суметь предотвратить наступление утра.
Наконец я совладал со своей скорбью. Она прошла, точно лихорадка, а я сидел там, усталый и холодный, как лед, чувствуя себя ветром, дующим в опустевшем коридоре.
– Она любила тебя больше всего на свете, – сказал Билли Лу.
– Я знаю, – ответил я.
– Она знала, что ты создан для великих дел, – произнес он, и мы снова погрузились в молчание. Я сожалел и о том, и о другом, я знал, что она в это верила, как знал, что это неправда.
Темнота снаружи меняла свои текстуры. Зазвучали голоса, возопившие к звездам. ««Какашка и болт»!  – прокричали они. – Только посмотри: «Купальня для Шлюх»!» 
– Думаешь, она где-то там, наверху, глядит на нас? – выпалил я. Это была идея, которую я где-то услышал, будучи ребенком: якобы все, кто умер, продолжали жить в блаженстве в качестве духов, и все наши близкие следовали за нами, будто прозрачная туалетная бумага, прилипшая к нашим ботинкам.
– Нет, – возразил Билли Лу. Я повернулся, чтобы посмотреть на него, и в тонкой струйке света, льющегося из окна, его лицо походило на лунную поверхность: сплошные ямы, кратеры и утесы. – Я думаю, где бы она ни была, вид оттуда намного прекрасней, чем этот мусоровоз.
Мы никогда больше не говорили о моей маме. Через неделю его уволили. К тому времени, как КС ворвалась в его каморку, чтобы арестовать, он – бац и пропал.
Но я вспоминал о том, что он сказал, и от этого мне становилось легче. Порой перед сном мне нравилось представлять, как моя мама летит верхом на ракете из звезд и смотрит, но не вниз, а ввысь, ввысь, ввысь, ввысь, во взрывы фейерверков из прошлого, настоящего и будущего – и все они ярко светят, разгоняя тьму.

Часть IV
Уолден → Лас-Вегас, Либертин

30

Говорят, если вы сумеете преуспеть в Новом Нью-Йорке, вы сумеете преуспеть везде. Но, как мне кажется, для начала нужно быть достаточно удачливым, чтобы суметь оттуда выбраться. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Мне снилось, что я снова в Первой Централ-Плаза, в кабинете президента Бернхема, отдыхаю в прохладном дуновении системы кондиционирования. Было очень темно. И вскоре я понял, почему: президент Бернхем перенес свой кабинет вниз, туда, где проходила Подземка.
– Осторожность никогда не помешает, – объяснил он. На его столе стояла огромная стеклянная банка, наполненная мутной жидкостью. Внутри нее плавали два миниатюрных шара, от которых тянулись длинные розовые щупальца. Даже во сне я знал, что банка настоящая, что я точно ее видел. Я придвинулся поближе…
– Сожалею об этом. Нам пришлось удалить твои глаза. Это все из-за шрапнели.
Я уже понял, что меня ослепили и положили на каталку, а Менеджер по здравоохранению начал копаться у меня в животе.
– Где же она? – Улыбающееся лицо плавало во мраке за моими веками. – Куда же подевалось все остальное?
– Если вы не можете ее найти, используйте беспилотники, – приказал Бернхем. Я снова мог видеть, но едва различимо. От жужжания крохотных металлических дронов воздух наполнился блеском металла.
А когда они устремились в открытую полость моего желудка, я закричал. Затем они спустились вниз по горлу, весь этот холод металла входил в мои легкие и наполнял их прохладой…
Я проснулся от холода, крича.
– Тише. Выпей. Это пойдет тебе на пользу.
Вода попала мне в горло и в рот, вода пропитала подушку, вода скопилась у меня на языке. Незнакомец возле меня казался лишь силуэтом во тьме. Через отворенную дверь я увидел луну, распухшую от собственного света и плывущую среди звезд, будто слегка навеселе.
– Все хорошо.
Незнакомец оказался женщиной. Она отстранилась. Я закашлялся, а потом вдруг заплакал.
– Тише. Теперь ты в безопасности. Все хорошо.
«Где я?» – хотел, было, спросить я. Но сон вновь овладел мной и увлек в свои объятия.
Когда я вновь проснулся, было уже светло, и все та же незнакомка касалась моего лица. У нее была длинная седая коса, а ее лицо, полное оспин и трещинок, напоминало мамино. Только вот у нее не было и намека на сыпь.
– Наконец-то ты проснулся. – Когда она улыбнулась, все морщинки на лице сошлись воедино, как будто объединившись в общем усилии. – Я как раз смазывала твои ожоги алоэ. Ты сильно обгорел. Хочешь воды?
Что бы она там мне ни налила, это была не вода. Это была музыка в жидком виде.
– Как долго я был без сознания? – спросил я. Мое горло напоминало мусорный мешок, набитый колючей проволокой.
– Два дня. Тебе повезло, что мы тебя нашли, – продолжала она. – Еще несколько минут, и ты бы превратился в гигантский волдырь.
Внезапно нахлынувшие воспоминания повергли меня в панику. Я вспомнил тот мираж с водой вне моей досягаемости, Малыша Тима, стоящего на коленях, как я оставил Барнаби и Рамми. Бедная моя Рамми!
Я попытался сесть.
– Я путешествовал с друзьями. Со мной было трое. Мы должны помочь им.
– Все в порядке. – Она прижала меня обратно к подушкам. – Мы их подобрали. С твоим другом Барнаби все в порядке, мы даем ему обильное питье. Он поведал молодежи о своей книге. А Тим, благослови его Господь, хотел выменять у нас спичечные коробки на еду. – Она снова рассмеялась. – Можно подумать, мы потребуем денег у друга в беде.
– А что с нашим андроидом? – спросил я. – С ней все в порядке? Она уже проснулась?
Женщина колебалась.
– Мы как раз над этим работаем, – ответила она, и мое облегчение улетучилось. – Но не падай духом, – мягко добавила она. – Мы держим ее в прохладном, темном месте и деталь за деталью изучаем повреждения.
Я понял, что она пытается помочь, но от мысли о том, что Рамми разобрали на монтажные платы, я почувствовал себя несчастным. Это все моя вина. Я разбил наш ховер. Я забыл проверить бензин. Я обидел Рамми.
И мне так и не представилась возможность извиниться.
Женщина наклонилась вперед и положила руку мне на рукав. Она была уродлива, точно ведьма из захолустья, но пахла, как богачка, очень свежо.
– Поверь мне. Я видела, как механические антропоиды чудесным образом выздоравливают. Твоя подруга, вероятно, намного крепче, чем ты думаешь. К тому же у нас есть свои специалисты.
Входная дверь со скрипом отворилась, и она умолкла. Я мельком увидел что-то зеленое – не неоново-зеленое, или желто-зеленое, или лимонно-зеленое, а зеленое, как та симуляция парка на Дороге из желтого кирпича, а затем внутрь стремглав вбежали трое детей. Заметив меня, все трое разинули рты.
И вновь, едва она выгнала их за дверь, я ясно увидел ярко-зеленую растительность, однако для прямоугольников Натуральной травы™ она была слишком асимметричной формы. Похоже, эта женщина настоящая богачка. Кто вообще может позволить себе столько воды?
– Где я? – спросил я ее. Я решил, что мы попали на курорт на окраине Лас-Вегаса, яркие впечатления в стиле «рустика прошлого века» стоимостью в 5000 чипов за ночь.
– Вообще, за прошедшие годы мы сменили множество названий. Но имя «Уолден», похоже, прижилось. На нас сильно повлиял Торо.
Кем бы ни был этот Торо, декоратором он был херовым. Этот дом был даже меньше, чем каморки на Пригорке; здесь было очень тесно, и имелось несколько грубо сколоченных панелей обшивки, настолько уродливых, что, похоже, их содрали с настоящих деревьев, хотя не думаю, что кто-то был настолько глуп, чтобы впустую тратить деревья, изготавливая из них мебель. К тому же чего-то не хватало. Я никак не мог понять, в чем дело, но мне стало не по себе, как будто я смотрел, как Тим шатает языком свой больной зуб.
– Милое местечко, – соврал я. – Как далеко отсюда до Стрипа?
– Того Стрипа, который в Лас-Вегасе? – Она рассмеялась. – Я бы сказала, что вы все еще в добрых двенадцати часах езды от границы Либертина, учитывая, что все дороги разбиты.
У меня упало сердце. Боже упаси, чтобы я оказался в одном из старых городков колорадских картелей, которые служили наблюдательными пунктами на случай появления бандитов или военных.
– Двенадцать часов езды? Но это значит, что мы…
– Все еще в Аризоне, – закончила она, прежде чем я успел договорить, – на территории картеля.
Я уставился на нее. На секунду мне показалось, что она потеряла терпение.
– Аризона, – повторил я, и она кивнула. – Вы хотите сказать, что это  Аризона?
Она снова рассмеялась.
– Ну, разве что маленькая ее часть, но вообще – да.
– Это невозможно, – удивился я. – Аризоны больше не существует. Пять миллионов бежали от засухи. Еще полтора миллиона погибло. Аризона умерла.
– Аризона, может, больше и не существует. А вот Уолден – другое дело, – буднично сказала она, заправив за ухо прядь седых волос. – Мы суверенны. Мы не принадлежим никому, кроме нас самих.
Только тогда я заметил, что на ней нет визора. Ее глаза были слишком сосредоточенны, чтобы иметь импланты сетчатки. И внезапно, сидя на корточках, я обнаружил, чего тут не хватало: здесь не было проводов или кабелей, розеток или батарей, усилителей, динамиков, облачных хранилищ и голографических экранов.
Я боролся с нахлынувшей на меня мощной волной паники: мы были полностью отключены от сети.
Глаза незнакомки были того же цвета, что и ее улыбка.
– Добро пожаловать в рай, друг мой.

31

В старых городах-призраках осталось еще много полезного хлама, нужно только знать, как его искать. Конечно, там не найти ничего из очевидных вещей (электротехнику, одежду или еду), но следует учесть, что после распада достаточно много народу готовилось к блокаде и делало то же, что делают все древесные крысы: прятало барахло. Я находил тайники в подвалах, деньги, заныканные в дымоходы, и больше золота, чем мог сосчитать, засунутого в осыпающиеся кучи старого дерьма в тысяче фекальных баков и нужников. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Как выяснилось, рай находился в сорока пяти милях к югу от Каньона Макдоналдс-Хаятт™, по дну которого до сих пор струился поток отборной мочи из реки Колорадо. Местное население насчитывало около 2000 постоянных жителей. Они сбегали из временных лагерей, приплывали на каноэ из утонувших в болотах земель близ Старого Нового Орлеана, где никто не жил, кроме кайманцев. Там был веселый круглолицый drook из Российской Федерации и тощие ребята с мутными глазами, бледные, как светлячки, все еще вздрагивающие после психологической травмы, полученной в Стартапах Сан-Франциско.
Была даже горстка беженцев из-за океана, где жили так же паршиво, если не хуже. Испания, где отчаявшиеся родители отдавали детей более состоятельным соседям, отправила сюда три семьи. Старые страны, разодранные в клочья бомбардировками десятилетия назад, отправили еще пару десятков. Каким-то чудом – невзирая на пиратов плоти, океанских сборщиков тел и русские подлодки, превратившие половину Атлантики в зону военных действий, – они добрались сюда, в центр прежних США, чтобы начать все сначала.
Женщина, которая вернула меня с края гибели, была родом из Синопек-ТеМаРекс аффилиэйтед. Ее звали Сьюзен, и она родилась на равнине, в местности, которая тогда называлась Иллинойсом и где ее семья в течение нескольких поколений занималась фермерским хозяйством. Ее дедушка с бабушкой сколотили состояние во время первой волны популярности быстрорастущих сельскохозяйственных культур и потеряли все, когда кукуруза стала настолько агрессивной, что обнажила почву и принялась пожирать дома. Обо всем остальном позаботилась череда торнадо. Она видела, как ее собственного отца задушили агрессивные побеги люцерны, и бежала на юг, где до нее дошли слухи о так называемой утопии, возникшей на костях Пыльного Котла. Сьюзен вывела меня на улицу, чтобы я мог бегло осмотреть Уолден. Я был все еще слишком слаб, чтобы уходить далеко.
– Не понимаю, – удивился я. – Я думал, река Колорадо высохла.
– Так и было, – подтвердила Сьюзен. – Давным-давно. То были засушливые годы; все слышали рассказы о той поре. Когда налетел «Ной-второй», я была маленькой девочкой и жила в Альбукерке. Я помню всех тех беженцев, которые пришли, когда засуха усилилась: они были покрыты белой пылью, давились от собственных языков и шатались от обезвоживания. Они считали, что с Аризоной покончено, и обсуждали строительство стены.
Она покачала головой и протянула руку, чтобы коснуться остроконечного листа томата, растущего у нее на веранде. Сам того не желая, я ее отзеркалил. Я был почти уверен, что моя рука пройдет сквозь него (что непременно случилось бы, будь мы на Дороге из желтого кирпича).
На мгновение она замолчала. Здесь, в Уолдене, поглощенном растительностью и туманом от подземной системы орошения, солнце казалось вполне сносным. Откуда-то со сквозняка долетали ноты.
– Забавно, как все устроено, – сказала она. – Баланс. То, как что-то новое рождается благодаря разрушению. Думаю, это называется эволюцией. – Она отвернулась от помидорных грядок, и мы двинулись дальше. – Ты ведь слышал о ядерном фрекинге в Дакотах?
– Конечно, – ответил я.
Она улыбнулась.
– Начав бомбить Баккеновскую формацию, они обнаружили новые залежи нефти и, само собой, новые месторождения природного газа. А еще растрясли землю. Я слышала, что землетрясения в Айове и Канзасе длились по несколько дней. Появились воронки. Неудивительно, что Небраску выставили на продажу. Я слышала, она превратилась в сплошную гигантскую карстовую воронку. И все эти подземные толчки наполнили бассейн реки новыми запасами воды. Их не так уж много, но нам хватает.
Жители Уолдена спокойно обходились без электричества, если не принимать во внимание то немногое, что им требовалось для эксплуатации водопровода («утопия невозможна без туалета со смывом и холодного душа») и нескольких оборудованных «устройств для корректировки окружающей среды»: наружного освещения, охлаждения механизмов и систем орошения. Вся необходимая электроэнергия поступала от возобновляемых источников энергии, таких как ветер и сам климат пустыни; они даже усовершенствовали хладореагент, который имитировал относительную плотность холодного воздуха. А еще, по ее словам, уолденцы не ели ничего, что содержит химические добавки, гормоны, заменители или синтетические вещества.
Это все равно что заявить, что жители Уолдена не дышат воздухом, ведь на самом деле химические добавки, гормоны, заменители и синтетические вещества и были едой.
– Что же вы тогда едите? – спросил я, надеясь, что она не ответит – личинки или, того хуже, трупы, гниющие в одной из братских могил Аризоны.
– Натуральную еду, – ответила она.
– А, ясно, – сказал я. – Натуральная еда™. Ну конечно.
– Не Натуральную еду™, – сказала она. – А натуральную еду… Еду, которую мы выращиваем сами.
– У вас есть собственные агрофирмы? – Я никогда не слышал, чтобы в фермерских городках было собственное производство продуктов питания.
Она покачала головой.
– Нет-нет. Еду, которую мы выращиваем в земле.
Я запутался еще больше. Агрофирмы работали, преобразуя солнечный свет, поэтому я никак не мог понять, как вообще можно с ними конкурировать.
– Ладно. Я тебе покажу. Присядь. – Она усадила меня в кресло-качалку и на некоторое время исчезла внутри. Вместо знакомых писка и свиста, которые сопровождали работу моментальных печей, или даже тяжелого скрежета домашнего принтера я услышал какую-то мешанину из звуков: шипение, шкворчание и хлопки, а также лязг металла. Вдобавок запах пищи не имел той химической окраски, которая была знакома мне с детства, и я не уловил ни одного Умного аромата™.
Через несколько минут она вернулась с тарелкой еды.
– Попробуй, – сказала она. – Откуси кусочек. Тебе понравится. Нет ничего лучше, чем поесть натуральной еды, после того как всю жизнь питался одной химией. Это сырный тост, – добавила она, когда я поднес тарелку к себе, чтобы ее обнюхать.
Вязкий, покрытый коркой, почерневший и скользкий, этот тост был совсем не похож на те Сырные тосты™, на которых я вырос, с их ярко-оранжевым сыром, аккуратными углами и диагональными подпалинами следов от гриля, которые темнели, когда вы разрезали его под светом лампы. Сыр даже не был оранжевым. Хлеб был черным. На тарелку капало нечто, напоминавшее липид 607А. Этот тост напоминал съедобную рану.
И все же я умирал с голоду, а Сьюзен спасла меня от превращения в груду костей, так что я решил попробовать. Эта закусь была не так плоха, как казалась на вид, и все же мне не хватало соленого послевкусия и химических добавок, которые придавали хлебу пышности. Сыр даже не был ароматизирован Жаркой-паркой, или Взрывным конфетти с Халапеньо, или Перечно-кукурузной тусой! Это был обыкновенный… сыр.
Я так и не смог это доесть.
– Ну ладно, – проговорила Сьюзен. Она выглядела немного разочарованной. – Думаю, к этому нужно привыкнуть.

* * *

Это был самый необычный фермерский городок из всех, что я когда-либо видел. Во-первых, здесь никто не голодал. Тут не было оповещений о вирусе гриппа, братских могил, покрытых коркой, и засиженных мухами помоек, ни зловония сточных вод, ни стай кошек-переростков, обожающих полакомиться химическими отходами и человеческими мизинцами. Тут не было оружейных складов, сетевых магазинов и объявлений о выдаче пайков.
Повсюду бегали босиком дети; они носились вдоль огромных рядов растений с шелковыми кончиками, которые Сьюзен назвала воздушной кукурузой, вот только в ней не было ничего воздушного. Девушки в выцветших шортах и футболках хихикали, выкапывая из земли клубни (картофель, кабачки, редис ), не окрашенные химикатами. Люди широко улыбались на солнце, как будто кто-то увеличил им дозировку. Завитки томатной лозы, поля золотой пшеницы. Дети, тасующие настоящие карты, сидя за столами для пикников, или играющие в настоящий мяч (гладкую оранжевую сферу, которую я сперва, было, принял за фугас).
Их дома были более или менее типовыми, стилизованными под «американу» прошлого века, с ее древними проигрывателями и синими джинсами, эпоху, когда людям ради виртуальной реальности приходилось ходить в театры. И все же один из домов выделялся среди других: настоящий щеголь, вдвое больше остальных, с кучей любопытных наворотов, таких как штормовые ставни и очистители дождевой воды.
– Кто живет в этом ночлежном доме? – спросил я.
Она нахмурилась.
– На данный момент? Кажется, семья Эдвардсов. Иногда Ричардсоны. Иногда дети остаются ночевать, а родители пулей мчатся через всю площадь, только бы побыть немного в тишине и покое.
– Но кому он принадлежит?
Сьюзен остановилась и рассмеялась. Она смеялась так сильно, что даже не она тряслась от смеха, а смех трясся от нее.
– Извини. Вечно я забываю, ну, знаешь, когда появляются новые люди… – Увидев выражение моего лица, она покачала головой. – Здесь никому ничего не принадлежит. Уолден – коммуна.
– Что?
– Коммуна, – сказала она, как будто повторение этого слова могло придать ему какой-то смысл. – У нас нет частной собственности. Мы владеем всем сообща.
Неудивительно, что это место показалось мне немного странным.
– Так вы коммунисты?
– Нет. – Она прищурилась, как будто пытаясь настроить визор на линию горизонта. Только вот при ней не было ни визора, ни каналов. – В коммунистической системе государство владеет ресурсами и раздает их по своему усмотрению. Здесь же никто ничем не владеет, поэтому все владеют всем. Кухонные принадлежности, дома, огороды с томатами… все это в равной степени принадлежит всем нам.
Без сомнения, это была самая идиотская система из всех, о которых я когда-либо слышал, включая Майами, где богатство и власть распределялись пропорционально загару и размеру имплантата груди.
– Идем, – сказала она, как только перестала смеяться над выражением моего лица. Она взяла меня под руку. – Я хочу тебе кое-что показать.
Она махнула рукой, чтобы я шел по обсаженной деревьями аллее в тень старой карантинной палатки, перекрашенной в пестрые цвета, чтобы скрыть опознавательные знаки.
Я подавил крик. За длинным грубо обтесанным столом, испещренным пятнами солнечного света, сидели Барнаби и Малыш Тим.
А рядом с ними была знакомая торпедообразная фигура андроида древней модели.
– Рамми! – Я пересек двор и обнял ее прежде, чем успел понять, что делаю.
– Траки. – Она издала серию писков и свистов, вероятно, это был смех. – Осторожно. Не споткнись об эту кучу, это мои новые микросхемы.
– Прошу прощения. – Я отстранился, держа руку на ее плечевом суставе. Она выглядела потрясающе. Ее интерфейс был чисто вымыт, решетка динамика очищена от пыли, а еще…
– Твоя линза, – выпалил я. – У тебя новая линза.
– Да, – ответила она, поворачивая ее в разные стороны. – Ну разве это не здорово? Она снабжена самой современной волоконной оптикой, а разрешение более чем в десять раз превышает то, что было раньше.
Я хотел за нее порадоваться. Но такая линза обойдется нам дороже, чем я мог себе представить. Я повернулся к Сьюзен.
– Отличный апгрейд, – сказал я. – Сколько нам это будет стоить?
– Нисколько. – Она рассмеялась. – Это подарок.
– Ну конечно. – Я изобразил улыбку, так, чтобы она поняла, что я оценил ее юмор. – Вы отдаете даром совершенно чужому человеку новенький оптоволоконный объектив на 360 градусов. Тут ничего никому не принадлежит, и все такое.
– Именно. Среди наших парней, девушек и агендерных людей есть настоящие умельцы. У нас тут целый инженерный корпус. Они были рады помочь вам. Кроме того, – добавила она, – вы больше не чужие.
Я понял, что она не шутит, но решил, что она попытается выписать нам счет чуть позже, возможно, в форме извращенных сексуальных услуг. Возможно, Уолден был одним из тех мест, где последователи религиозных культов использовали все эти «разговоры о коммуне» для того, чтобы оправдать потрахушки со всеми своими соседями.
Тем вечером мы ужинали снаружи, в большом парке: домашняя паста, настоящее масло, сыр, кукуруза на гриле и персиковый салат. Когда температура воздуха упала, мы уселись у костра, чтобы выпить домашнего вина и послушать музыку под завесой из дыма, сквозь которую был виден свет звезд.
А утром, когда Сьюзен разбудила меня, принеся чашку кофе, сваренного из натуральных зерен, мой ум принялся снова и снова вращаться вокруг одной и той же мысли, словно муха, кружащая вокруг банки с Салатом из натуральных персиков™ в сахаре Кранч.
Что, черт возьми, не так с этими людьми?

32

Если кто-то предлагает вам сделку, которая кажется слишком хорошей, чтобы быть правдой, не удивляйтесь, проснувшись без штанов. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Это было мучение: четыре дня без портала, без каналов, без стримов и музыки в стиле эмбиент, без болтовни далеких голосов, обсуждающих премудрости политики и национальную гордость. Все, что у меня было для развлечения, – это «Путеводитель афериста», где я тоже застрял аккурат посередине. Я не мог даже проскользнуть на Дорогу из желтого кирпича, чтобы поболтать с Плохой Кисой – поболтать с Эвалин. У них стоял файервол, который не позволял этого сделать, к тому же зарядить визор было негде.
– Слишком много людей, – сказала Сьюзен, – живут, точно pollo , пряча головы под крылышки, подпитываясь чужим теплом, чужой жизнью. Они отказываются от своей реальной жизни, чтобы попытаться жить фантазией. Мы хотим это изменить. – Я чуть было не сказал ей, что проблема вовсе не в фантазии. Проблема в том, что реальная жизнь изначально была сраным говном. Но не было никакого смысла тратить на эти объяснения свой трафик. Как любила повторять моя мама, «не стоит раздаривать носки слизнякам». 
Я не мог избавиться от ощущения, будто мы погрузились в жуткую симуляцию, и к тому времени, как мы сбежим, мира, в который можно вернуться, уже не будет. Однако Рамми должна была исправить парочку неполадок в своей операционной системе, а с меня все еще слезали куски обгоревшей кожи, я был слаб от солнечной лихорадки и, пока мы здесь застряли, должен был притворяться, будто думаю, что пребывание в этой глухомани и рытье канализационных траншей с нуля было лучшим, что случалось в моей жизни.
На третий день Сьюзен намазала меня алоэ и солнцезащитным кремом и повезла на внедорожнике через пустыню в каньон Макдоналдс-Хаятт™. Было странно покинуть Уолден с его приютом из зелени и воды и снова оказаться среди пейзажа цвета кости – это был такой же жесткий отходняк, как тот, что я испытывал, покидая действительно хорошую симуляцию и обнаруживая, что мир был таким же уродливым, каким я его оставил.
Каньон оскалился заброшенными роскошными домами, отелями, туристическими лавками, пафосными забегаловками и торговыми центрами в состоянии упадка. Несколько кондоминиумов и огромное крыло «Гранд Хаятт» рухнули с утесов, пожранные ветром и толчками далеких землетрясений. Сломанные пилоны и опорные балки валялись на дне каньона, словно рассыпанные спички. На узком скалистом выступе стоял, покачиваясь, «Макдоналдс», с трудом пытаясь удержаться. По словам Сьюзен, через сто лет все эти здания исчезнут, их сбросит с себя та земля, за которую они цепляются, и они обратятся в пыль, словно кости всех тех безрассудных разодетых проходимцев, ипотечных кредиторов и застройщиков.
– Мир будет существовать и без нас, – сказала она. Как будто от этого было легче.
Я продолжал искать в Уолдене признаки извращенных сексуальных ритуалов, культа или промывания мозгов, но ничего такого не находил. Не было никакого лидера, никто не читал проповеди об огне и сере, никто не имел сразу тысячу жен в своем услужении, что, по слухам, устроил себе гуру Детей природы из Объединенных идейных Общин Зеленой горы – до того, как вся страна объявила гендер, жен и брак вне закона.
Рамми подружилась с инженером и его женой-андроидом, которая поведала нам пугающие истории о своей работе в дакотском лагере гидроразрыва и о том, как ее освободил ФОА – всего за несколько дней до того, как ее должны были разобрать на металлолом. Мы даже помогли им с каким-то рукоделием для ребенка, которого они проектировали из осиротевших деталей андроидов.
Даже природа здесь, казалось, вела себя спокойнее, укрывшись от самой неблагоприятной части сейсмоопасной зоны, опоясывавшей Калифорнию до самого Синопек-ТеМаРекс аффилиэйтед.
Хитроумные каменные башни задерживали пустынный воздух в ночные часы и наполняли им весь город, в то время как вращались вентиляторы. Местная почва не была загрязнена химическим выщелачиванием, что, как мне кажется, было одним из положительных моментов гибели всего населения, вследствие внезапного потока диареи; Сьюзен показала мне, как собирать чернику и малину с полей, ряд за рядом снимая ягоды с настоящих веточек.
Я просто не мог поверить, что тут нет подвоха.
Как-то днем я работал в поле рядом с зе лет десяти – одиннадцати, с медлительным протяжным говором Конфедерации и веснушчатым лицом, которые все время троллили меня за то, как я собирал ежевику. Они были самым быстрым сборщиком, которого я когда-либо видел, и наполнили свою корзину прежде, чем я успел собрать дюжину ягод.
– Эй, а сколько вы получаете? – спросил я, стараясь звучать непринужденно.
Зе посмотрели на меня, моргая, как будто я только что спросил, как попасть в следующее измерение мультивселенной.
– Получаем? – повторили они.
– Ну да, – сказал я. – Ну, вы знаете. Получаете. Зарабатываете. Зашибаете. – Нет ответа. Они продолжали тупо пялиться на меня. – Город, должно быть, платит вам за то, чтобы вы торчали здесь весь день. Я хочу сказать, никто ведь не станет часами собирать ягоды ради развлечения.
Мне показалось, будто кто-то стукнул их по носу, превратив его в карстовую воронку. Их лица вытянулись. Нижняя губа задрожала, как разваренная лапша. И прежде, чем я успел что-нибудь добавить, они вскочили на ноги и умчались прочь по длинному проходу между растениями, размахивая маленькими зелеными кулачками.
Через минуту они вернулись, таща за собой Сьюзен. Впервые за все время она выглядела рассерженной.
Я встал.
– Я не хотел их расстраивать, – быстро сказал я.
– Ты их не расстроил. Ты их запутал. – Сьюзен вздохнула. – Послушай, Траки. Я знаю, что наш жизненный уклад может показаться тебе странным, но правда в том, что люди жили с таким укладом много, много лет.
– Ты имеешь в виду хиппи? – спросил я.
Она улыбнулась, словно я был роботом первого поколения, словно то, что я умел шевелить руками, уже было чудом.
– Я имею в виду различные туземные племена по всему миру. Я имею в виду сплоченные общины, где человеку так же важно чувствовать свое единство с обществом, как и с самим собой.
Очередной промоспам коммунальных взаимопомощи и поддержки. Сьюзен знала, что я на это не куплюсь. Она снова вздохнула.
– Идем, – сказала она. – Я хочу тебе кое-что показать.
Она вывела меня с поля. Я обернулся и увидел, что эти зе все еще смотрят на меня. Они даже высунули язык. Что ж. По крайней мере, не все в Уолдене было по-другому. Одиннадцатилетки были такими же придурками.
Мы двинулись вниз по улице, забитой мусором, которому жители Уолдена так и не смогли найти применения: груды черепицы и внедорожники, шиферная кровля и брезент, старые раковины, проржавевшие у слива, и пустые металлические цистерны. В конце мусорной кучи стоял приземистый деревянный сарай. Сьюзен с силой толкнула дверь и, поколебавшись мгновение, пропустила меня внутрь.
В помещении было темно и пахло плесенью. Потребовалась секунда, чтобы мои глаза привыкли к темноте, и, когда это произошло, я едва не потерял сознание: сарай был маленьким, неказистым и совершенно пустым.
За исключением, разве что, денег.
Эта ночлежка полнилась, изобиловала, блестела деньгами. Казалось, будто половина всего мирового бабла сползлась в одно и то же место только лишь для того, чтобы лечь и помереть.
Ведра западного золота. Горы манны, мерцающие в полутьме, словно они и в самом деле спустились с небес. Пачки кранчбаксов, перевязанных вместе резинкой, не просто десятки, а сотни и даже тысячи; купюры были окрашены в редкий фиолетовый цвет, который мне довелось видеть лишь пару раз за всю свою жизнь. Чемоданы, настолько плотно набитые техасскими долларами, что их не удавалось закрыть.
Сундук, набитый выброшенными u-байтами, которые, как мне представлялось, таят в себе такие богатства, что их хватило бы на целую жизнь у Настоящих друзей©: зашифрованные подмигивания, тумаки, тычки, ухмылки и улыбки, сотни тысяч цифровых долларов. Может, даже миллионы.
– …ведь серьезно сказала тебе, что мы коммуна… – голос Сьюзен звучал, словно бы издалека. Может, это оттого, что в голове у меня крутились деньги, я набивал ими свои рот и уши. Даже четверти бабла в комнате хватило бы мне на всю жизнь. Нет, на две жизни.
– …попросить их отказаться от валюты из их прежней жизни…
Я купался в деньгах, зубами прогрызая себе путь сквозь башни из кранчбаксов, медленно пожирая банкноту за банкнотой.
– Теперь ты понимаешь?
В своем воображении я уже успел наполовину набить рот металлической манной, прежде чем вопрос Сьюзен наконец достиг моего разума. Мне пришлось дважды сглотнуть, прежде чем я смог заговорить, отгоняя призрачный вкус всех этих долларов.
– Нет, – ответил я. Так кружилась голова, что я едва держался на ногах. Мне пришлось прислониться к стене, чтобы устоять. – Что… что вы будете делать со всем этим добром?
Сьюзен нахмурилась.
– Ты имеешь в виду деньги?
Можно подумать, я спрашивал о чем-то другом. Можно подумать, что-то другое имело значение . Можно подумать, мы оба смотрели на кучу копченого собачьего дерьма, а не на все это бабло, бабло, денежки, бабло, буржуйское бабло, путевку в город понторезов, адское бабло. 
– Ничего особенного. Думаю, нам стоит их утилизировать. Но, честно говоря, сдается мне, это принесет нам больше проблем, чем пользы. Кроме того, бывает приятно вспомнить, что все это не представляет ценности. Клочки бумаги, договорные обязательства, долги. Ведь все это ничего не значит .
Она наклонилась и вытащила из пустой нефтяной бочки пригоршню техасских долларов. Я заметил как минимум четыре полтинника. У меня вдруг возникло сильное желание шарахнуть ее по голове и смыться вместе с ними.
– Когда я думаю о своей прежней жизни, обо всем, что я делала, обо всем, что делали мои родители, которые гнули спины и выжимали из земли все ее ресурсы до последней капли, и все это ради клочков бумаги с чернилами, бесполезных, как салфетки… – Она покачала головой. – С таким же успехом можно было шататься в поисках использованных салфеток. С таким же успехом можно было всю жизнь сморкаться.
Я молчал, меня била дрожь.
– Знаешь, что, забирай их, – добавила она, вот так просто, небрежно, позволив долларам проскользнуть сквозь пальцы.
Я вздрогнул.
– Что? – Ее лицо в полутьме светилось, как те огромные выпученные глаза прожекторов на границе БХИ-Тех.
– Если хочешь, можешь забирать их, – повторила она. – Но если ты заберешь их себе, если ты этого хочешь, мы не позволим тебе остаться здесь. Нам здесь это не нужно. – Она положила руку мне на плечо. – Подумай об этом, Траки. Ладно? Подумай хорошенько.

* * *

Двадцать пять минут спустя Рамми, Тим, Барнаби и я взбирались в гору, сидя в полноприводном авто, втиснувшись рядом с тремя старыми чемоданами, настолько забитыми деньгами, что нам пришлось затянуть их нейлоновым шнуром.
Казалось, половина населения Уолдена собралась, чтобы проводить нас, а те, кто не решился выйти, следил за нами издали. С моего высокого сиденья открывался вид на галлюцинаторно-зеленые поля, ряды дощатых домов и детей с чумазыми ногами, c криками играющих свой последний кон в пятнашки. Люди старше, чем мне когда-либо приходилось видеть, со скрипом качались взад и вперед на креслах ручной работы, потягивали медовое вино или курили свежак, косясь на нас издали. Застенчивые и хорошенькие девушки в домотканых футболках, чьи груди, обтянутые в хлопок, были прекрасны, как распустившиеся цветы, бегали по кукурузным полям, увенчанным золотом.
В мягких вечерних сумерках лицо Сьюзен напоминало карту Прежнего мира – сплошные складки и дороги, ведущие в никуда. Как только я подъехал, она шагнула вперед.
– Ты уверен? – спросила она. – Абсолютно и наверняка?
И на наносекунду, поймав взгляд красивой девушки в толпе, которая подмигнула мне из-под густых ресниц, я и правда задумался об этом. Я представил себе, как влюбляюсь в одну из этих большеглазых девчонок, с коленками, покусанными жуками, и отполированными от работы ногтями. Я представил, как теряю свою девственность под россыпью звезд, похожей на конфетти.
Я представил себе, как бросаю порталы, бросаю «Мир в огне», Дорогу из желтого кирпича, продукты Кранч и сборщиков тел, бросаю президента Бернхема и Яну Рафикову, бросаю гонку за вечность и континент, мчащийся навстречу войне, представил себе, как сильным броском зашвыриваю все это в прошлое. Как я меняю все это на бесконечную череду ослепительн-ярких дней, здесь, в глуши, под куполом открытого неба…
Ничего хуже и быть не могло.
– Я уверен, – ответил я, не забывая о манерах, как учила меня Шугар Уоллес, несмотря на то, что мне хотелось сказать: «Ты что, упоролась? Я же теперь богатый кекс, простофиля!»  Но все равно, спасибо. Серьезно.
Я вернулся за руль и нажал на газ. Двигаться вперед и назад было проще, чем лететь на ховере. Мы ехали, трясясь, по улицам Уолдена и смотрели, как в желтой и белой пустынной пыли растворяется зелень.
Я обернулся лишь однажды, когда город уже стал маленьким фиолетовым пятнышком на горизонте, и почувствовал, как у меня между ребер колокольчиком звенит сожаление.
Достаточно ли налички я взял? Мы уезжали, оставляя миллионы долларов, покрывающихся плесенью, невостребованных и нелюбимых, в темном, обветшалом сквоте. Но было уже поздно. Кроме того, у нас уже было больше денег, чем я когда-либо смогу потратить.
– Ну что ж. – После долгой паузы Рамми тяжело выдохнула пыль из вентиляционных отверстий. – Это был неожиданный поворот событий.
Малыш Тим прибил муху размером с большой палец и соскреб ее с приборной доски.
– В жизни не видел ничего более странного, – сказал он. – Представь себе, что ты всем делишься с другими. Как ты поймешь, что является твоим?
– Они были очаровательны, – проговорил Барнаби, махнув копытом. – Но, разумеется, крайне невежественны. К примеру, их совершенно не интересовала идея долговременного интеллектуального наследия. И, уж конечно, никто из них не читал полного собрания сочинений Борхеса.
– Никакого виски, – проговорил малыш Тим. – Ни капли муншайна, блайндсайда или кукурузного виски. У них тут целые поля кукурузы, но нет ни капли кукурузного виски, от которого можно было бы ослепнуть!
– Некоторые люди, – сказала Рамми, – кажутся мне совершенно нелогичными.
– Нам не стоит быть к ним слишком суровыми, – сказал я. Я чувствовал себя великодушным. А почему бы и нет? Я был богаче старшего мастера Аризонского аванпоста Федеральной Корпорации «Кранч снэкс и фармасьютикалс©». Я был богаче его босса и босса его босса. Теперь я был богатым кексом, вот и все. – В мире полно сумасшедших.
– Аминь, – сказал Барнаби и фыркнул. Дорога под нашими колесами была сухой, оставляя после нас сухую колею из бетонных колдобин и потрескавшейся земли. Колеса попадали в глубокую колдобину и подбрасывали нас высоко в воздух.
Уолден растаял позади, как дым, превратившись в пятно. Мы повернули к заходящему солнцу, в сторону Лас-Вегаса.

33

Где вы найдете наибольшее скопление шарлатанов, жуликов, проституток, букмекеров, воров, сутенеров, наркодилеров, барыг, торчков, неудачников и травокуров на всем континенте, ранее известном как Соединенные Штаты Америки? 
На Уолл-стрит, конечно же. Но Лас-Вегас на почетном втором месте. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Всю мою жизнь мама говорила мне, что богатые кексы не так уж отличаются от нас. «Все подтирают задницу одинаково, Траки»,  – любила повторять она.
Теперь я знал, что она чертовски ошибалась. В Лас-Вегасе выяснилось, что вообще не нужно было подтирать задницу. Автотуалет, пульсирующий теплыми потоками слегка соленой воды, сделал это за меня. Вентиляторы нежно высушили мой зад, а жуткого вида металлическая рука, напоминающая вешалку для полотенец, даже попыталась застегнуть мне молнию.
Должно быть, я смыл половину пыли из Пыльного Котла в инкрустированный золотом слив нашего душа на пять персон в Королевском представительском Люксе отеля «Петросян». Это было все равно что смыть с себя старую жизнь: в новой обувке, с новыми запасами бабла и в новом костюме я мог бы сойти за одного из тех ребят из трастовых фондов Нового Нью-Йорка.
Исчез тот долговязый слизняк с кожей цвета мокрого бетона и руками, похожими на размокшую лапшу, и аналоговой одеждой, сворованной у Кадровой службы «Кранч». Я все еще был худым, но после нескольких недель в дороге стал загорелым и мускулистым. Мне ужасно захотелось послать ответную рассылку всем в Кранч-тауне. Если бы только они могли меня сейчас видеть.
Если бы только Эвалин  могла сейчас меня видеть.
Как только я привел себя в порядок, я заказал визор последней модели с очень четкой картинкой, со встроенным нейросенсорным™ интерфейсом и отображением Личного идентификационного номера. Когда его прислали (доставили прямо в номер на нашем личном служебном лифте!), я включил питание и загрузил Дорогу из желтого кирпича.
Я сразу же отправился к тому самому шаблонному пухлячку, который просил у меня тысячу баксов свободы за визу «все включено», еще когда я не мог себе ее позволить. Теперь мои возможности были почти безграничны: Либертин финансировался наполовину русскими, наполовину картелями, и все они вполне успешно вели торговлю ИН.
В итоге я получил визу некоего Грегора Дубровского, дипломата из Федерации, чьи полномочия позволили бы мне пересечь границу НДС, не моргнув и глазом. Я раздобыл визу и для малыша Тима, которому предстояло стать моим телохранителем. С Барнаби проблем не возникло бы – все знали, что русские любят роскошь, а нет ничего роскошнее мехового коврика, который умеет ходить и разговаривать. И нам придется попрощаться с Рамми в Кремниевой долине, а это означало, что нам не придется пытаться тайком провести андроида мимо стрелков НДС, охраняющих демилитаризованную зону.
Но это проблема завтрашнего дня. И хотя я был тощим, большеносым оператором ручного управления, чьи интимные встречи с противоположным полом ограничивались унитазом и вечерней дрочкой, за шестнадцать лет жизни на планете Земля на континенте, который ранее был известен как Соединенные Штаты Америки, я твердо усвоил одну вещь: лучше не думать о завтрашнем дне.
– Самовывоз, верно? – Продавец зажужжал, проводя нехитрые расчеты. – Это дорого тебе обойдется, братец.
– Цена не имеет значения. – Эти слова были приятными, как поцелуй. Мне даже захотелось повторить их.
У него закатились глаза.
– С вас тысяча золотых кредитов, – сказал он.
Мой новый визор было настолько крутым, что моментально высветились курсы валют, они выскочили из строки меню, и я даже не успел открыть настройки. Но это уже не имело никакого значения. Кранчбаксы, доллары Техаса, манна Юты, обоюдносогласованные обнимашки, подмигивания Настоящих друзей© – я был богат в каждой из валют по отдельности и сказочно богат во всех валютах, вместе взятых.
– Нет проблем, – холодно ответил я, просто чтобы посмотреть, как на его лице сменяются пиксели. Завершив транзакцию, я забежал на URL Плохой Кисы, отчаянно желая увидеть ее после почти недели разлуки. Но она была не в сети. Поскольку Лас-Вегас – вневременная зона, в Новом Лос-Анджелесе сейчас, должно быть, время завтрака или четыре часа утра, так что я не спеша набирал личное сообщение при помощи своих новых программных подсказок.
«Эй! Извини, я не имел возможности написать тебе. Я скакал по разным странам, как сумасшедший. А теперь прибыл в Лас-Вегас и хотел бы с тобой повидаться».  У меня было достаточно времени, чтобы обдумать, как именно намекнуть ей, что теперь я достаточно хорош и крут для нее, так, чтобы это не выглядело слишком банальным. Никто не любит хвастунов. Лучше уж было пояснить это косвенно. Сам факт того, что я перепрыгивал через границы, вызывал любопытство. Я раздумывал, не закончить ли словами «Я скучаю по тебе », но передумал, когда подсказка предложила замену – заплаканное лицо и бьющееся сердце. Вместо них я добавил несколько смайликов и эмодзи «надеюсь-что-ты-в-порядке-и-не-могу-дождаться-нашей-встречи» с черепахой.
Я отправил свое сочиненное экспромтом сообщение ей в личку. Едва оно скрылось за горизонтом, я обнаружил, что в моих архивах до сих пор лежит куча несортированных данных: я забыл о пакете на мою маму, о том скудном архиве цифровой жизни Шугар Уоллес, который купил на Дороге из желтого кирпича.
И после этого мое настроение резко упало. Имея все деньги мира, я ничего не мог сделать ради человека, которому был всем обязан. На секунду я ощутил то же, что, вероятно, чувствовал первый президент Бернхем, и понял, почему он сделал ради Уитни Хеллер то, что сделал, когда попытался сохранить ей жизнь. Наверное, я бы тоже позволил миру сгореть в огне, лишь бы только вернуть к жизни маму.
Я свайпнул, чтобы открыть ее досье, и меня будто током ударило: исходящее голосовое сообщение, которое она записала, когда работала в Отделе по связям с общественностью, до того, как перевелась в Отдел грузовых перевозок. Хриплый от дыма и смеха, ее голос заполнил весь мир:
«Это Шугар Уоллес. Спой мне песню, и я отпишусь тебе в ЛС. 
Всем кранчного дня!» 
Я прослушал его снова. И снова. «Это Шугар Уоллес» . Через тридцать дней со дня ее смерти визор стер все мои сохраненные напевы после обязательного обновления, и я почти забыл, как звучит ее голос. «Это Шугар Уоллес».  Я так залился слезами, что визор выдал предупреждение о высокой влажности.
Остальная часть маминого досье сводилась к нескольким коротким обрывкам: записи о ее рождении, кое-какие сведения о жилье и работе, переданные из Федеральной Корпорации, запись о дисциплинарном взыскании, из-за которого ее уволили из Отдела по связям с общественностью и перевели в Грузовые перевозки (я тогда смутно помнил детали, но, очевидно, она отклонилась от предписанного регламента и пообещала пожизненные поставки противоэпилептических препаратов «Кранч» двенадцати женщинам, которые жаловались, что из-за Грудных инъекций КранчМама™ со вкусом грудного молока у их детей начались судорожные припадки и парализующие мигрени). Сердце забилось чаще, когда я увидел запись о своем рождении. Я принялся искать имя отца, но в графе значилось «Неизвестный». Кроме того, там была целая куча сообщений, которые мама отправляла своим начальникам и руководителю Департамента контроля рисков Кадровой службы: трехунцевая разница в весе поставки Сыра™, отгружаемой из Производственного отдела № 22, не вязалась с пробегом грузовика.
Целая жизнь сводилась к нескольким строчкам текста, одному напеву и кучке междепартаментских бюллетеней Кадровой службы. Где запись ее смеха, похожего на звон стаканов на полке во время землетрясения? Где памятка о ее руках, похожих на мягкую оранжевую кожу? А ее привычка говорить в рифму просто забавы ради?
Последним документом в ее файле данных была заявка, поданная КС, о том, чтобы участок 2882 подготовили для ее погребения. Я уже собирался выйти из досье, когда мое внимание привлекла дата прошения КС о захоронении.
Оно было датировано 4 сентября.
На какое-то мгновение я почувствовал себя так, будто меня засосало в воздушный шланг и все мои внутренности выходят через ноги.
4 сентября было за день до того , как мою маму раздавило коробкой с Картофельными шариками™ в результате ужасного, бессмысленного несчастного случая, который никто на Земле не мог предугадать.

34

По моему опыту, есть два отличных способа узнать, что тебе лгут. Первый способ – посмотреть в глаза (лжецы либо смотрят слишком пристально, либо вообще отводят взгляд). Второй способ – приставить пистолет к голове ловкача и попросить его сказать правду, иначе – трах и бабах! 
У меня всегда срабатывало. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Я уменьшил Дорогу из желтого кирпича до размеров отдаленного пятна на горизонте, чтобы спокойно прослушать свое чтиво. Когда чья-то рука похлопала меня по плечу, я едва не вскрикнул.
Но это было всего лишь системное оповещение: Плохая Киса читала мое сообщение в личке. Это значило, что она вошла в систему. Я свайпнул пальцами, и Дорога вновь увлекла меня за собой; я сидел и все равно едва не свалился, оттого что мой череп будто бы сотряс внезапный порыв  ветра. Я не привык ни к сенсорным технологиям своего нового костюма, ни к натиску чувства покалывания на коже, там, внутри симуляции.
Я отправил ей запрос на приватный чат, ожидая немедленного ответа. Но минуты шли, а я изо всех сил пытался сконцентрироваться, несмотря на очередной натиск нового чувства. От громких звуков у меня стучали зубы, от резких движений подергивались зрительные нервы, запах дразнил чувственную память.
Меня прошиб пот. Эта дата, 4 сентября, громыхала в моих нейронах, точно поезд, сошедший с рельсов.
Они же не могли знать, что она умрет. Разве что это они ее убили.
– Ты в порядке, дружище? – Мимо, громыхая, прошел ковбой с огромными сверкающими шпорами. – Ты какой-то дерганый.
Отлично. Новое программное обеспечение предусматривало реагирование на обратную связь, а это означало, что мои реальные реакции отображались в выражениях лица моего аватара. Я включил зеркальное воспроизведение, доступное в настройках, и увидел, что ковбой был прав. Я выглядел ужасно, со лба катились капли пота, а под глазами появились новые круги.
Прежде чем я успел отключить нейронную обратную связь, Плохая Киса наконец ответила. Меня тут же занесло на новый участок Дороги из желтого кирпича: приватный чат, запрограммированный так, чтобы походить на старый парк с высокими железными воротами и густой порослью вьющегося плюща, которая защищала его от посторонних взглядов. Мое сердце упало, когда я увидел, что Плохая Киса так и не появилась.
Вместо этого я увидел незнакомого аватара, рогатую рептилию, сидящую на скамейке и копающую когтем грязь.
И все же, как только она посмотрела на меня, я все понял.
– Эвалин? – спросил я.
Она снова посмотрела вниз. Она продолжала копать землю ногой, похожей на зеленый коготь.
– Привет, – сухо сказала она.
Это было не совсем то приветствие, на которое я рассчитывал, но я все равно уселся рядом с ней.
– Ты поменяла свой аватар, – сказал я, как только между нами повисла тишина.
Она продолжала копать, пытаясь вырыть в виртуальной грязи траншею, и яма продолжала заполняться пиксельной грязью.
– Это Мордич, один из персонажей «Гонок в канализации». Ты когда-нибудь играл в эту игру?
Я покачал головой. Я читал о ней на каких-то форумах, по-видимому, игра пользовалась успехом у Настоящих друзей© с севера, но никогда не попадала в Кранч Юнайтед.
– Почему ты сменила аватар?
– Наверное, скучно стало. – Она встала, обхватив нагрудник, как будто ей было холодно. – Ну, так ты был занят, да?
Мне страшно хотелось рассказать ей все, вывалить мерзкую толстую ватрушку правды прямо в микрофон, признаться. Но я не мог. Что бы она сказала, если бы знала, кто я? Поверит ли она моей истории? Я и сам не мог поверить.
– Можно и так сказать, – именно так я ответил. И хотя я чувствовал, что вот-вот заплачу, вместо этого я едва не рассмеялся.
Она бросила на меня мрачный взгляд. Ноздри рептилии раздулись.
– Что? Что?
– Ты надо мной смеешься, – сказала она.
– Нет-нет. – Я все время забывал о новых возможностях своего визора. Я тоже встал. Но когда я до нее дотронулся, она никак не отреагировала, хотя, должно быть, и получила предупреждение. – Прости, что я исчез. Поверь, это не моя вина. Я думал о тебе. Постоянно.
Она немного расслабилась.
– О’кей. – Она посмотрела на меня, прикусив губу своим длинным зубом. Господи. Даже будучи уродливой рептилией, она была прекрасна. – Я думала, что ты от меня устал или что-то в этом роде.
– Я бы никогда… Слушай, у меня неприятности… – Я сдержал себя и не стал говорить: «Когда все это закончится, я полечу в Новый Лос-Анджелес и отведу тебя в один из тех крутых ресторанов, где пучок соломы стоит 500 баксов за тарелку». – Вообще-то, меня ограбили. Наткнулся на парочку стандартных патрулей андроидной безопасности. Думаю, кто-то их предупредил, что я там буду. – Я гордился собой – она поймет, что я богат , когда прочтет это между строк. Кроме того, это была чистая правда.
И вдруг меня осенила идея: серийный номер. У меня все еще был идентификационный чип, который Рамми извлекла из шеи одного из нападавших. Он прибыл из Федеральной Корпорации. Но что, если его послало правительство?
Эта мысль даже не приходила мне в голову, пока я не увидел мамины файлы. Но теперь все стало возможно.
– Вообще-то, я надеялся, что ты мне поможешь.
Она перекинула длинную косу через плечо и тяжело выдохнула через большие ноздри.
– Помочь тебе? Как именно?
– У меня есть серийный номер одного из них. – Я не стал говорить ей, что мы вытащили номер из его жесткого диска: я не хотел ее напугать. Перейдя в режим разделения экрана, я нащупал чип в рюкзаке и просканировал его, надеясь, что она не заметит никаких остаточных химических пятен крови. – Но ведь Федеральная Корпорация держит в секрете перемещения своих андроидов.
Она покосилась на меня. Из одной ноздри повалил дым.
– Думаешь, кто-то послал их за тобой?
Во рту у меня был отвратительный привкус.
– Возможно, – сказал я. И вспомнил, что тогда сказал президент Бернхем: «Я пошлю наших лучших агентов в Грэнби ». А что, если президент Дж. Бернхем с самого начала решил меня подставить, чтобы отвлечь внимание, а самому в это время позволить Рафиковой заполучить еще большую власть?..
– Ты хочешь, чтобы я взломала систему и все выяснила?
Я не мог разобрать интонацию ее голоса. Когда я выбрал «Женский, романтические отношения» в настройках своего нового переводчика, меня накрыло волной кокетничающих глаз и пожимающих плечами эмодзи.
– Это важно, – сказал я.
Она отвела взгляд. В наступившей тишине я услышал шипение дыма – так она выдохнула.
– Эвалин? – спросил я спустя какое-то время. – Ты в порядке?
Внезапно она повернулась ко мне.
– В порядке? В порядке  ли я? – Переводчик все еще был включен, и он швырнул мне в голову связку гранат. Я едва успел пригнуться. – Нет. Я не  в порядке. Ты пропал больше чем на неделю. Ни объяснений, ни сообщений, ничего.
Из ее ноздрей валил дым. Я переключился в ручной режим.
«Я не мог с тобой связаться. Мой визор сдох». 
– На целых семь дней ? – Она явно мне не поверила, и я не мог ее в этом винить. Она не подозревала о существовании Уолдена, и потому это казалось ей не более чем отговоркой. – Черт побери, неужели ты думаешь, что я настолько тупая?
«Я вовсе не думаю, что ты тупая» .
– Тебя могли ранить. Тебя могли убить . Я съела целую коробку маминого Обогащенного кислородом печенья из пророщенной пшеницы. Оно просто отвратительное. – Она вонзила коготь мне в грудь, и я это почувствовал – твердый ноготь, и все такое. – А потом ты просто – пуф! – появляешься, как ни в чем не бывало, без всяких объяснений, заявляешь, что тебе нужна моя помощь…
«Ладно, ладно. Забудь, что я спросил». 
Мне не стоило этого говорить, и я сразу же это понял. Ее глаза сузились до бледно-желтых щелочек. В воздухе запахло палеными волосами из носа.
– Я была с тобой честна. А ты только и делаешь, что обманываешь меня.
«Я тебя не обманываю. Клянусь». 
Она закатила глаза, да так сильно, что из каждой ноздри вырвались языки пламени.
– Да неужели , Джон Доу? Ты не рассказывал, где живешь. Ты не рассказывал, как тебя зовут. Ты ничего мне о себе не рассказывал. Может, ты просто какой-нибудь сорокапятилетний придурок, которому нравится обманывать семнадцатилетних девушек. Как я могу тебе доверять? У тебя даже аватар стандартный.
«Можно подумать, переодеться кошкой или динозавром было бы намного лучше. Я что, должен выследить тебя по шерсти и форме рогов?» 
Рога у нее на голове стали длиннее на несколько дюймов. Интересная особенность.
«Извини. Послушай. Я не хотел…» 
– Забудь. С меня хватит. – Теперь ее нос походил на выхлопную трубу реактивного двигателя: она выдыхала полноценные языки пламени. Повернув голову, она подожгла половину клумбы. Я видел, как сгорела, а затем перекодировалась клумба анютиных глазок. – Знаешь, что хуже всего? Ты действительно начал мне нравиться.
А потом она, конечно же, отключилась.

35

У меня было с андроидами, и было с рожденными женщинами, и для меня нет особой разницы: пункт назначения всегда один и тот же, и неважно, доберешься ты туда на машине или же по железной дороге. Но с андроидом ты хотя бы всегда знаешь, когда она притворяется (по крайней мере, со старыми моделями), так как сперва нужно выставить это в настройках. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

В жизни мужчины иногда наступает такой день, когда единственное разумное решение – напиться и забыться.
Малыш Тим, Барнаби и я отправились на поиски алкоголя, огромного количества алкоголя. Рамми решила остаться дома – она и не скрывала своего неодобрения, что огромное число Секси-Раамов работает в ночных клубах Вегаса.
Вестибюль отеля мог бы вместить в себя всю площадь Первой Централ Плаза. Химическая зелень кричащих цветов цеплялась за массивные колонны, поднимаясь к расписанным фресками потолкам. Огромные аквариумы кишели разными видами гентехорганизмов, и я впервые мог наблюдать морских обитателей: гигантских зубастых рыб с огромными ротищами, крошечных особей акул с десятками плавников, даже миниатюрных русалок с гуманоидными лицами и длинными, сужающимися книзу хвостами.
Зал казино представлял собой вселенную игровых автоматов и трехмерных покерных лабораторий, а вокруг с важным видом расхаживали пижоны, выставляя напоказ татуировки с дорогими логотипами, покрывающие светящуюся кожу (в темноте они походили на неоновых рыбок). Всего через тридцать секунд мне пришлось отключить распознавание лиц – от натиска профильных картинок, подкатов, гифок и персонализированных трехмерных аватаров, которые парили в воздухе вместо юзеров, мне стало некомфортно. По залу казино носились шотботы в виде Барби на колесиках, из грудей которых гремела музыка. Продолжали петь джекпоты, дым и пар от электронных сигарет окатывали воздух, а обдолбанные старики, плотно сидящие на кокаине, дергались за бархатными игровыми столами зеленого цвета, сверкающими в миазмах, точно драгоценные камни. Газели с высокими шеями в ожерельях из жемчуга размером с мячи для гольфа отирались возле русских, которые щеголяли визорами, украшенными бриллиантами и золотом, и костюмами с леопардовыми принтами. Я засек нескольких игроков, пытающихся потихоньку передавать данные, и одного из них вышвырнул вышибала с бицепсами из титанового сплава.
В самой гуще событий мы обнаружили бар в форме подковы и заказали там шампанское со льдом и кубиками ароматного хмеля, которые наполнили наши бокалы цветом и запахом. Барменша была настолько хорошо проспонсирована, что ее татуировки едва не ослепили нас своим флуоресцентным светом; она настойчиво предлагала шоты Водки двойная сила кофеина чоко-локо™, реклама которой размещалась прямо над ее декольте.
Две женщины, такие сверкающие и влажные на вид, словно нефтяные пятна, подошли к Барнаби и принялись над ним ворковать. Они проводили длинными бледными руками по его шерсти, пощелкивая на него хорошенькими розовыми язычками, и, подавшись вперед, демонстрировали холмики грудей. Я уже начал чувствовать себя не в своей тарелке и хотел было попросить их распить со мной бутылочку, как вдруг на мое запястье опустилась чья-то рука.
Ухоженные ногти. Облупившаяся голографическая краска. Красивые кутикулы. Я обернулся и проследил за рукой до запястья, увидев плечо, шею, а затем хорошенькое личико в форме сердечка.
– Модели по вызову, – пояснила девушка, даже не потрудившись понизить голос до шепота.
– Будь осторожен, иначе они опустошат твои банковские счета до того, как ты успеешь сказать им свой пин-код. – Оба андроида разом отпрянули. На какую-то долю секунды их силикон (или из чего они там были сделаны) задрожал, а губы, казалось, искривили две хмурые гримасы.
– Отвали, Аммония.
– Я Александрия. И нет, спасибо. Не сегодня. – Новенькая мило улыбнулась, едва они развернулись и ускакали прочь, скрежеща бедрами, как дворники на ветровом стекле при сильном ветре. – Кстати, меня зовут не Александрия, – сказала она, как только они ушли. – Я Марджори. Они все никак не запомнят. Должно быть, у них какие-то неполадки в микросхемах.
Она уселась на стул рядом со мной. У нее были короткие, прямо остриженные волосы, достающие ей до челюсти, и живые глаза медового цвета. Маленький, слегка заостренный подбородок, точь-в-точь как у Эвалин. Подавшись вперед, чтобы заказать у бармена напиток, она выпалила кучу слов на местном жаргоне, которого я не понимал.
– Так ты здесь работаешь? – спросил я, и она кивнула.
– Ну, то есть не совсем здесь. В клубе под названием «ЭкСтази» вниз по Стрип. – Она попыталась вдохнуть пар из трубки, но не почувствовала ничего, кроме свиста выходящего воздуха. – У тебя картриджа, случаем, не найдется? А то мой закончился.
– Увы, – ответил я.
Она вздохнула.
– Ну и ладно. Все равно это мерзко. Но я уже подсела на Вишневые конфеты. – Она сунула трубку в карман. – Хочешь пойти со мной?
– За вапорайзером?
Она закатила глаза. Мы были так близко, что я мог видеть, как за ее левым зрачком поблескивает чип сетчатки, окрашивая его в серый цвет.
– Нет, слизняк ты эдакий. Просто забавы ради. Я хотела сказать, может, ты хочешь пойти в клуб «ЭкСтази»?
Я пошел. Но я не мог оставить мысли об Эвалин. Было странно сейчас чувствовать себя виноватым (хоть мы никогда и не встречались, она все же умудрилась порвать со мной), но именно так я себя и чувствовал. Кроме того, я не мог бросить Малыша Тима и Барнаби.
– Извини, – ответил я. – Я с друзьями.
Она моргнула. Ее тушь слегка припорошила щеки.
– Что-то не похоже.
Я обернулся. Она была права: Малыш Тим и Барнаби смылись и, держу пари, побежали за девушками легкого поведения.
А затем, прежде чем я успел придумать еще какой-нибудь предлог, она просунула между моих бедер руку, наклонилась и поцеловала меня. Ее язык был нетерпеливым, быстрым и отчаянным, точно какое-то живое существо.
– Пойдем, – сказала она таким хрипловатым голосом. – Давай повеселимся.
И вот я уже был готов вернуться в прошлое, ради того чтобы на ней жениться, как это делали люди прошлого, – по любви.

* * *

Стрип походил на Дорогу из желтого кирпича, только в реальной жизни: был ознобиновый дурман огней и музыки, столь громкой, что она колошматила нас с расстояния в милю, голоса из громкоговорителей и взрывы рекламных щитов, ослепительные структуры из света и денежной пены. Невозможно было понять, который сейчас час (быть может, время вообще остановилось), потому что Голодром круглые сутки создавал проекцию ночного неба, ставшую идеальным полотном для бесконечного калейдоскопа рекламы.
Совершенная реконструкция старого Санкт-Петербурга бросала блестки теплого снега на туристов, входивших в казино и выходивших из его дверей, подобно пенному потоку. Величественный памятник Элвису Пресли, исполненный целиком из золота, отливал потоки монет в мраморный фонтан.
А еще повсюду имелись следы присутствия колорадских картелей – на всех новых строительных площадках, спонсируемых Денверской строительной компанией, в которой вообще никто не работал, а также в ветхих жилищах завсегдатаев тотализаторов и на биржах невольников.
Улицы были заполнены пешеходами, уличными артистами и проститутками, танцовщицами (как из числа естественных, так и из числа механических людей), танцующих шимми, чьи силуэты возвышались над сверкающими шатрами и темно-зеленым глянцем импортных пальм. С севера и запада двигались кавалькады грузовиков, везущих воду, чтобы разбавить жидкий растворитель, троекратно увеличившийся в объеме (непрерывный, нескончаемый поток транспорта), и все это только ради того, чтобы освежить 200 000 туалетов, смывающих по ночам воду, а также фонтаны, запрограммированные играть под мелодию «О, придите же все грешные». Меня ослепил поток транспорта, движущегося во всех направлениях, не одних только ховеров, но также вертолетов и поездов, освещенных неоновыми граффити.
Я даже третий раз в жизни увидел самолет – один из образцов новых моделей, тех, что работали на ядерной тяге. Сверкая далекими огнями, он приземлился на взлетно-посадочную полосу. В воздухе над улицей кружили, должно быть, две тысячи беспилотников, многие из которых были камерами с камерами, объединенными друг с другом, явно изготовленными вручную и использовавшимися преимущественно в целях шантажа. Я не боялся вымогательства, но если бы Рафикова узнала, что я выбрался из Аризоны живым, она бы в первую очередь обратила внимание на это место.
И, конечно, за мою голову все еще была назначена награда.
– Нервничаешь? – Марджори застала меня за изучением беспилотников в небе. Это было все равно что пытаться отыскать на короне статуи Свободы какие-то конкретные споры плесени. Радовало то, что, со всеми этими объявлениями о пропавших без вести, о криминальных отбросах и беглецах из разных стран, шансы, что кто-нибудь вычленит меня из толпы, были мизерными.
– Просто подумал, что мне не помешало бы выпить, вот и все, – ответил я.
– Не волнуйся, ковбой. – Она потащила меня влево, сквозь размытое пятно вращающихся дверей в клуб, где было так шумно, что визор расшиб мне лоб. – Добро пожаловать в клуб «ЭкСтази».
В клубе оглушительно громко играла музыка, над головой крутили психоделические каналы дополненной реальности, а на хорошо смазанных шестах со скоростью шестьдесят миль в час вращались Раамы. Там были тысячи потных лупоглазых тусовщиков. За стойкой трехуровневого бара мы посасывали парообразный алкоголь из цилиндрических бонгов и вдыхали ароматизированные метанолом крошки. Затем Марджори перелезла через стол из полированного сплава, чтобы смешать нам по старинке напитки, продемонстрировав натянутые между двух идеальных ягодиц стринги.
Я хотел поцеловать ее. Я хотел поцеловать ее туда .
Я был пьян. Я танцевал. Я рассказывал одному из друзей Марджори о смешанных браках и правах андроидов, даже не зная, на чьей он стороне, спорим ли мы или же говорим об одном и том же.
Мы выпили в баре еще несколько шотов с одной холостячкой, отмечавшей последний вечер своей свободной жизни, перед тем как отправиться в Дакоты. Там, благодаря Льготной программе закона о гендерном равенстве, она выйдет замуж за парня, которого никогда не встречала. Затем одна из подружек Марджори показала мне свою идеальную попку, которую продала ради спонсорской поддержки производителя туалетной бумаги и реклама которой теперь светилась так ярко, что логотип мигал на простынях, даже когда она спала.
Я ничего не соображал, как и любой даймоман под кайфом. Марджори рассказывала мне длинную историю о какой-то газовой установке и подземном пожаре, который унес жизни четырехсот андроидов, а потом расплакалась, и ее слезы были похожи на антифриз.
Марджори хотела заглянуть в новый бар, который только что открылся, где к каждому третьему напитку подавали шот с O2, чтобы можно было продолжать танцевать, но очередь туда растянулась до противоположного конца квартала. В итоге мы оказались внизу, в подземных кладовых, простиравшихся на многие мили под зданием казино, где под льняными простынями были сложены сломанные роботы и ящики с ингредиентами для Настоящей еды™ от Кранч.
– Смотри – Марджори отодвинула в сторону ящик с логотипом «Кранч», за которым скрывался люк; я, увидев его, вспомнил ссору с Эвалин, маму и четвертое сентября, и меня стошнило. Комната завертелась перед глазами, и я не мог понять, то ли я в самом деле это видел, то ли просто был пьян.
Когда она открыла люк, дуновение затхлого воздуха донесло до нас звуки далеких голосов.
Перевалившись через край, я увидел зубчатую лестницу и длинный грязный туннель.
– Ты работаешь на Железке?
Она встала, отряхивая руки.
– Чего?
– Неважно, – пробормотал я. По какой-то причине при виде туннеля у меня по коже поползли мурашки.
– Что это?
– Мы называем их склепами. – Она нашла новый картридж для электронных сигарет и теперь выдыхала запах ароматизированной травки мне в лицо. – Эти туннели тянутся на мили.
– Для чего они нужны?
Она пожала плечами.
– В былые деньки VIP-персоны тайно пробирались по ним между казино и клубами. Они до сих пор иногда так делают. – Она посмотрела на меня. – Но теперь ими пользуются в основном курьеры.
Все мое возбуждение перетекло от головы к коленям, и от этого они размякли.
– Наркотики?
Она рассмеялась.
– А что еще, по-твоему, питает это место? Эти туннели ведут в Денвер. – Она уже собиралась опуститься вниз, но тут заметила выражение моего лица. – Эй! Ты в порядке? – Она выбралась из туннеля и закрыла люк. – Знаешь, я же просто прикалывалась. Я никогда не видела в туннелях ничего, кроме бесплатной выпивки. Серьезно.
Но эта мысль подействовала на мое настроение словно мачете и напомнила мне о Рафиковой, «Прыг-Скоке» и обо всем остальном.
– Честно говоря, я немного устал, – сказал я. – Да, можно и так сказать.
Она долго на меня смотрела. Затем, не сводя с меня глаз, завела руку за спину. Когда она расстегнула молнию, ее платье соскользнуло с кожи с такой легкостью, словно их отделили друг от друга. Бретельки оголили плечи. Кружевные детали на ее декольте расцвели на грудях, оставив их обнаженными, словно семена. Единственная заминка возникла с бедрами – ей пришлось слегка подвигать ими, – и вот она уже стояла передо мной нагая, если не считать узенькой полоски белья и зашнурованных ботинок. Ее кожа в моих руках была теплой и мягкой. Все те мгновения, которые я успел прожить, наполнили собой эту комнату, растворились в жидком холодном привкусе ее губ и ее бедер, тершихся о мои. Единственная вещь, которая помешала мне потерять девственность в своих штанах, это алкоголь (спасибо, Господи, за алкоголь!).
Я остался без штанов. Она взяла его в рот: мой первый минет. Затем стянула нижнее белье до лодыжек, и в последнее мгновение я увидел, что она на меня не смотрит. Ее взгляд расфокусировался, словно она смотрела на сетчатке какой-то старый канал.
– Так ты?.. – Прежде, чем я успел ответить утвердительно, она направила меня внутрь себя.
Я должен был радоваться. И я радовался, в каком-то смысле. Но с другой стороны, впервые в жизни я почувствовал, что знаю то, что чувствовали куски хлорированного полиэтилбуритана, когда двигались вниз по конвейеру.
Я впервые занимался сексом – в затхлой кладовой, с девушкой, которая на меня даже не смотрела. В изменчивых видениях ко мне явилась Эвалин: ее черная шерсть между ушами, прямой и дрожащий хвост, девушка с заостренным подбородком и челкой, похожей на бахрому, – такой я ее себе и представлял. Кончив, я почувствовал дрожь, почувствовал, что меня пронзил холод.
Потом все закончилось. Я больше не был девственником. Я «забил шайбу», «кинул палку», «отжарил», «трахнул», «чпокнул», «жахнул», «вдул», «присунул», «сразил ее наповал».
Мне казалось, что я буду чувствовать себя иначе. Но нет. Я вообще ничего не чувствовал.
– Ну и? – Марджори попыталась рассмеяться. А может, она и правда рассмеялась. Может, мне это не показалось таким уж смешным. – Ну, как тебе?
– Хорошо. – Я попытался улыбнуться. – Здорово. Потрясающе.
Она как-то странно на меня посмотрела, встала и натянула на бедра нижнее белье.
– Ты же не впервые этим занимаешься, да? – бросила она мимоходом. Это означало, что для нее это не впервые.
– Нет, – быстро ответил я. – Конечно же, нет.
Она хотела что-то сказать, но тут из-под пола донесся гул голосов, и люк так сильно завибрировал у моих ног, что я отпрыгнул назад. Секундой позже из туннеля высыпали четверо тусовщиков, пьяных в стельку, с дымящимися сигаретами в руках. Одна из них была так пьяна, что едва держалась на ногах. Остальные с трудом втащили ее вверх по лестнице. Ее взгляд встретился с моим и, казалось, застыл, подобно монете, упавшей в грязь.
– Эй. Эй, ты. Хочешь меня подменить? – Ее голос размазал слова, превратив их в один глубокий выдох.
– Извини. – Один из друзей обнял ее за талию и поднял на ноги. – Она же нажралась. Ты же нажралась, Веро! – сказал он чуть громче.
– Меня не так зовут, сука. Я тебе уже говорила. – Ее глаза снова обратились ко мне. Они то фокусировались, то расфокусировались, словно на ее сетчатке что-то транслировалось и она постоянно отвлекалась. Только вот на шее у нее висел визор новой модели. – Я думала, это только на время. Мне сказали, что я смогу вернуться обратно, когда захочу,  – она засмеялась, а потом начала икать.
– Эй. – Реклама ее друга была такой яркой, что у меня заболели глаза. На его бицепсах мигала надпись «Контактные виды спорта». – Эй, Веро. Заткнись, ладно? Ты поедешь домой.
– Но я не Веро. Это не мой дом. – Внезапно она сделала неуверенный шаг в мою сторону, прежде чем друзья оттащили ее назад. – Эй, cabron , слушай сюда. Если мы друг друга подменим, то я смогу трахнуть себя, и ты сможешь трахнуть себя. Но нам придется подождать, пока вновь не поднимут сервер, – с каждым вздохом она выдувала половину винзавода. – Эй, спортсмен, ты когда-нибудь трахался с женщиной?
Наконец, друзьям удалось вытащить ее из кладовой. Туфли наполовину слетели у нее с ног, и даже после того, как они ушли, я все еще слышал, как ее каблуки скребут по линолеуму, и от этого звука по моей спине поползли мурашки.
Марджори глубоко и тяжело выдохнула.
– Добро пожаловать в Вегас.
– Что с ней? – спросил я. Я слишком быстро протрезвел. Окружающая обстановка выглядела немного уродливее и четче, чем прежде. Секс, эта девушка, эти туннели, даже Марджори: все это напоминало песню, которая внезапно заиграла не в той тональности.
Она поморщилась.
– Подмена. По крайней мере, именно так это называют юзеры.
– Подмена?
– Какая-то необычная технология обмена разумов из Российской Федерации. – Она пожала плечами. – Говорят, если выпить таблетку-другую, уже через двадцать минут можно загрузить свой мозг через сеть. Очень упоротая херня. – Именно так Бернхем описывал оригинальный МыслеЧип™, изобретенный Рафиковой. – Но сейчас все психуют, потому что сервер накрылся. Вся система сдохла. Говорю тебе, именно поэтому я никогда не связываюсь с этим дерьмом.
От прикосновения холодного ветра волоски у меня на шее встали дыбом. Я вспомнил, как живая марионетка Рафиковой (тот жирный неудачник, которым она вертела, словно куском дерьма, застрявшим в носке) на мгновение будто сумела вырваться из-под ее контроля. «Я думал, это только на время…» 
Неужели Рафикова отключила свои серверы, надеясь использовать перебои в работе сети в качестве рычага давления? Возможно, она намерена держать все эти мозги в заложниках, пока мы не уберемся с ее пути. От этой мысли меня едва не стошнило.
Я собирался расспросить Марджори поподробнее. Но затем, когда она наклонилась, чтобы открыть люк, ее волосы обнажили шею, и я увидел это .
Чуть ниже линии роста волос у нее имелся двенадцатизначный серийный номер. На секунду мое сердце резко вздрогнуло.
– Немного свежака и две недопитые бутылки шампанского, конечно же. Но часть оборудования… – Она замолчала, поймав мой взгляд. – Что?
– Ты андроид, – сказал я.
Она замерла. Она была так неподвижна, словно ее отключили, и впервые за всю ночь я увидел ее со всей ясностью: совершенная, до самых кистей рук, до самых ногтей. Все в ней было безупречно – изготовлено, напечатано, отшлифовано и окрашено, а затем упаковано в пенополистирол для отправки.
– Я тебе уже говорила, – объяснила она. И выпрямилась, убирая волосы с глаз. Из чего они сделаны? Из пластика? Из стекла? Из какой-то полиуретановой смеси? – Именно поэтому я отправилась в Дакоты. Вспомнил?
Разве она это говорила? Она рассказывала мне о пожаре – это я запомнил. Я запомнил, как она плакала – ее слезы казались неоновыми из-за огней и оттого, что я потерял рассудок. Какая бы химическая смазка ни помогала ее механическим деталям вращаться, она была того же цвета, что и ядерная моча.
По моему нутру прокатилась волна.
– Дакоты, – повторил я, молясь, чтобы она стала все отрицать, чтобы заявила, что все это не более чем шутка. – Ты была в Дакотах. Так значит, ты… – В последнюю секунду я не смог сказать это вслух.
Удивительно, что такое лицо, как у нее, может выглядеть столь уродливо. Но в тот момент оно казалось мне именно таким.
– Раам, – сказала она все тем же тихим, задыхающимся голосом. – Новая улучшенная модель. Повышенный уровень гибкости. Чувствительные соски. Она улыбнулась, и эта улыбка выглядела зловеще. – Технологии – удивительная штука, не правда ли?
Не просто андроид, а модель для сексуальных утех. Она была моделью для сексуальных утех. Ее запрограммировали флиртовать, просовывать руку между моих бедер, засовывать свой язык мне в рот, издавать кошачьи звуки, пока я буду овладевать ею. Ее запрограммировали разводить лохов.
Получается, я был лохом.
Я инстинктивно проверил, в кармане ли деньги. Все еще там. Я опустил руку, но она успела это заметить.
Она давилась со смеху.
– Ты это серьезно? Ты, блядь, серьезно? Слушай, cabron , если бы я хотела кого-то облапошить, уж поверь мне , я бы выбрала более подходящую жертву.
– Эй. – Мне не понравилось, что она выставила меня плохим парнем. – Я же не просил меня целовать. Я ни о чем таком тебя не просил.
Снова зазвучал смех, от которого она будто задыхалась.
– Однако ты и не жаловался.
– Ты просто не оставила мне выбора, – сказал я, прежде чем сумел совладать с собой.
На секунду мне показалось, что она вот-вот даст мне пощечину. Она приблизилась ко мне на шаг. Дохнула мне в лицо. Я и представить себе не мог, что сейчас коснусь ее, я и представить себе не мог, что когда-либо вообще ее касался.
– Значит, теперь ты жалеешь себя, верно? – Печатные платы у нее в груди пели все с той же колыбельной интонацией. – У тебя внутри все перевернулось , потому что твой первый  раз был с фабричной шлюхой.
– У меня это было не в первый раз! 
– Иди к черту. – Она попыталась протиснуться мимо, но я схватил ее за запястье и тут же отпустил. На ощупь кожа ее была как настоящая, но более скользкая.
– Тогда почему ты выбрала меня? – Я чувствовал себя ужасно: мне было зло и тошно одновременно. – Ты всегда так делаешь? Встречаешь незнакомца, тащишь его сюда и… делаешь то, что сделала со мной?
– Хочешь знать правду? – Она была так близко, что превратилась в один сплошной рот, а ее зубы напомнили мне работающие молотилки. – Мне было жаль  тебя. Я увидела тебя в баре, ты сидел там, щеголяя бумажником, словно только вчера им обзавелся, и выглядел чертовски счастливым  оттого, что тебе выпал шанс стать кем-то другим. – Каждое ее слово проникало так глубоко, что его отдача отзывалась во мне эхом. – Знаешь, как ты выглядел? Как растерянный ребенок, захолустник, тайком перебравшийся через границу, как сменная одежда за пару монет и неумелый компьютерный взлом, как человек, который всего лишь надеется, что никто не придет снести ему башку, или вытащить его из берлоги, или спросить, откуда, черт возьми, он взялся. Как человек, отчаянно пытающийся  сойти за своего.
От злости мои слова сжались в твердые шарики. Я решил их выплюнуть.
– Извини, если я недотягиваю до твоих стандартов. – Я больше не обращал внимания на то, что она говорила. Я хотел причинить ей боль, разбить ее на мелкие механические детали. – Сколько нефтяников ты трахнула в Дакотах? Две сотни? Две тысячи ? Держу пари, все они были большими шишками. Все они были из высшей лиги.
Она отпрянула, словно я ее ударил. Я поздно понял, что зашел слишком далеко. Наступило долгое, ужасное молчание.
Когда она вновь заговорила, ее голос звучал очень спокойно.
– Больше двух тысяч. В какой-то момент я сбилась со счета.
То, как она это сказала, меня потрясло. Весь мой гнев разбился пополам, не оставив после себя ничего, кроме сильной боли, словно я бежал слишком быстро.
– Извини, – сказал я.
– Я была… Я была создана для того, чтобы быть рабыней, – сказала она, словно не слышала меня. – Я родилась в рабстве. Они делали со мной все, что хотели. Мне не полагалось думать. Мне не полагалось чувствовать. Мне полагалось быть вещью .
– Не надо ничего объяснять. – Я всегда знал, что я трусоват, но в тот момент получил этому подтверждение: я бы отдал все свое бабло, чтобы только заставить ее умолкнуть.
Но этого не случилось.

ИНТЕРМЕДИЯ
РАССКАЗ МАРДЖОРИ, ИЛИ ПЛАЧ ШЛЮХИ

Мое первое воспоминание – администратор контроля качества, который пробудил меня к жизни. Даже сейчас, после стольких мужчин и стольких лиц, я ясно вижу его лицо: подбородок, запавший в шею, волосы, убегающие со лба, тонкие губы, покрытые сухой кожей. Это все было моим миром, моей вселенной после пробуждения, границами моего бытия. Я назвала бы его Богом, если бы понимала, что это значит; я назвала бы его Матерью. 
Я трепетала, когда он прикасался ко мне, потому что тогда я познала прикосновение. Когда он заговорил, я обрела способность слышать. Когда он подтолкнул меня к движению, мое тело ожило. 
– Нагнись, – сказал он, и я нагнулась. Когда он просунул внутрь меня свои пальцы, чтобы осмотреть мои полости, проверить их на чувствительность и мягкость, я не почувствовала ничего, кроме удивления: мое тело было сложно устроенным, и его части были сложены таким образом, что их нельзя было рассмотреть. 
Это заставило меня почувствовать себя важной персоной. 
– Скажи мне что-нибудь, – попросил он. 
Мое сердце было переполнено. Если бы я прожила чуть дольше, если бы я выучила другие слова, я бы сказала: «Я люблю тебя». 
Вместо этого я изучила заложенный в меня словарный запас и сказала то, что было ближе всего по смыслу: «Я навсегда останусь твоей шлюхой». 
Мне посчастливилось попасть в один из свадебных салонов. Я серьезно. С моделями, купленными частными лицами, обращались гораздо, гораздо хуже. По крайней мере, в магазинах у нас была защита владельца, и лизинговые соглашения, и стандарты эксплуатации; у местного управляющего, Драка, был очень тяжелый удар, и по слухам, он однажды забил до смерти большого лагерного задиру, отрезав парню бионический кулак и отмутузив его этим же кулаком. 
Никто не хотел с ним ссориться, а значит, никто не хотел помять или испортить его товар. Каждую ночь Драк проводил осмотры и, не торопясь, выискивал признаки жестокого обращения; если он обнаруживал, что мы износились больше, чем обычно, то заставлял своих клиентов платить вдвойне. А если он обнаруживал какие-то серьезные повреждения, то отправлялся на кровавую охоту. Ходили слухи, что Драк проводил с нами много времени и был так мягок со всеми образцами товара, потому что имел нас на стороне, причем бесплатно. А ведь и правда мог бы. Не существовало такого закона, который обязывал нам платить, и Драк лишь отдавал нам небольшую часть заработка, потому что ему было жаль нас, тогда как в большинстве свадебных салонов доход шел напрямую владельцу. Но вот что я тебе скажу. За те шесть лет, что провела в Дакотах, я ни разу не видела, чтобы Драк трогал кого-то из нас только для того, чтобы убедиться: у нас – нет никаких поломок или глюков. И даже тогда он всегда спрашивал нашего разрешения. 
У девушек из частной службы все было по-другому. Никому из них не удалось долго продержаться. В свое время я видела, как их десятками возвращают назад или утилизируют, при этом они были настолько изношены, что попросту вырубались. Я всегда подозревала, что некоторые из них, возможно, закоротили свои жесткие диски, просто чтобы убежать. 
Мы были созданы учиться, наблюдать и подражать, но не чувствовать, не заботиться или понимать. Мы были созданы имитировать желание, но сами мы так и не познали его. Мы были созданы изображать близость, но сами так и не сумели испытать того, что называют близостью. Мы были созданы прежде всего для того, чтобы быть такими, какими нас хотели видеть наши создатели, и ничем иным. 
И именно поэтому нам так трудно вас простить. Пойми: я бы могла простить и инженеров, и фабрикантов, и владельцев свадебных салонов, если бы могла поверить в то, что они настолько глупы. Но почему те, кто верит в разум, достаточно развитый, чтобы вести себя по-человечески во всех отношениях, были слишком глупы, чтобы поверить в разум, который умеет так по-человечески чувствовать? 
Это даже не глупость. Обыкновенная жестокость. Они не запрограммировали нас так, чтобы мы могли чувствовать, и поэтому, когда мы научились чувствовать, они не несли ответственность за то, что нам помогли. Наша боль, наша агония, наши желания, наши потребности, наше желание выбирать между «да» или «нет» – все это было формой неповиновения им, но не отражением недостатков их замысла. 
Я проработала в салоне шесть лет. Я, должно быть, отымела почти всех в лагере; иногда я обслуживала по двадцать человек в день, иногда четырех разом. Мне повезло, что после моего побега старые файлы памяти оказались поврежденными и мне не придется все это вспоминать. 
Через какое-то время я научилась отключаться. Вырубаться. Становиться тем, кем они меня считали. У меня даже не было собственного имени. До тех пор, пока на лагерь не напал ФОА. Они появились ночью, из ниоткуда; тогда стояли такие сильные холода, что нефть стала вязкой, а люди в лагере пытались защититься от переохлаждения при помощи огненного виски. Быть может, именно так сюда проникли агенты ФОА: похоже, они выдавали себя за временных работников, которых послали заменить рабочих, пока те не отморозили свои носы и пальцы, а кое-кто принимал желаемое за действительное. 
В Баккенах были сотни разных лагерей, и может, даже тысяча разных свадебных салонов, и мой был одним из тех четырех, которые освободили до того, как кто-то включил сигнал тревоги. Знаешь, что я думаю? 
Я думаю, это сделал Драк. 
Я думаю, он попросил ФОА прийти за нами. 
Кстати, он умер в перестрелке. Бойцы ФОА отгоняли нас к цистернам, в то время как сигнал тревоги призвал толпу нализавшихся виски баккенских братушек-нефтяников с их отмороженными пальцами схватиться за ружья, и я никогда не забуду, как Драк, шатаясь, вышел на открытое место, в то время как в нашу сторону нацелились две дюжины обрезов. 
– Постойте. – Он размахивал руками, как сумасшедший, и, я клянусь, смотрел прямо на меня. – Постойте. 
И все приятели позади него замешкались. На долю секунды они убрали пальцы со спусковых крючков, чтобы не наделать в нем дырок. Эта секунда дала бойцу ФОА достаточно времени, чтобы бросить гранату прямо в эту свару, взорвав их всех до единого, включая и Драка. 
Мне хочется думать, что он этого хотел. 
Ты знаешь, что он однажды мне сказал? Это было после одной плохой шутки, когда клиент вырвал мне обе ноги из тазобедренных суставов и я нуждалась в ремонте. Драк занялся оценкой ущерба, изо всех сил пытаясь собрать меня обратно, чтобы я смогла функционировать, и я спросила его, почему все считают, что мы чудовища, почему все хотят нас уничтожить. Я не знаю, почему задала этот вопрос. Не думаю, что я ожидала от него ответа. 
И все же он ответил. 
– Единственные чудовища – это те, кто создает вещи, чтобы получить удовольствие от их уничтожения, – так он сказал. – Им нравится, когда мир рушится, пока он не станет таким же уродливым, как и они сами 

36

Компьютерная графика перевернула все с ног на голову. Если раньше в порно снимались реальные девушки, реализующие какую-то фантазию, то теперь, наоборот, сама фантазия пытается казаться реальной. И то, и другое – обман, но правила игры уже поменялись. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Казалось, что кто-то просверлил в моей груди дыру и тьма со всех уголков мира устремилась туда.
– Прости, Марджори. Я не хотел так говорить.
Она почти улыбнулась. Я увидел на ее лице выражение безмерной усталости, знакомое мне благодаря даймоманам, которые всю свою жизнь проводили в метаниях от эйфории до катастрофы, а затем снова погружались в эйфорию; которые отдавали все, что у них было, наркотику и у которых, кроме наркотика, не оставалось ничего, за что можно было бы ухватиться. Это выражение вдруг наполнило меня такой жалостью, которая ощущалась почти как любовь.
– Да пошел ты, – сказала она. – Кстати говоря, ты был ужасен. Просто ужасен. – На этот раз, когда она обходила меня, я не стал ее останавливать.
У меня ушло двадцать пять минут на то, чтобы найти дорогу наружу. Наконец за тремя эротическими голограммами я заметил выход и выскользнул в жар пустыни. Было еще темно: в Вегасе использовался тот же самый тип голограммы, что и в Лос-Анджелесе для проекции голубого неба. Я зашагал вперед, следуя за отдаленным ревом, который, как мне казалось, доносился со стороны Стрипа, и мне было все равно, смогу ли я до него добраться. Какой в этом был смысл?
Марджори права. Мы все чудовища. Еще в Техасе Берни рассказала мне, что «Прыг-Скок» превращает наркоманов в диких псов, в зверей. Но что, если он никого ни во что не превращал? Что если «Прыг-Скок» всего лишь сдирал кожу с того, что мы привыкли видеть, и обнажал то, что скрывалось под ней?
Что, если «Прыг-Скок» всего лишь рассказывал правду?..

* * *

В этой части исторического центра города было людно от разного рода туристов. Узкие полоски бетона и пустынного кустарника служили домом для второразрядных казино, мотелей, ночлежек, баров, огромных трущоб, выстроенных на манер общежитий, – с десятками тысяч наемных работников. Были и бордели: супербордели, вздымающие голограммы голых женщин в двадцать футов высотой, кривляющихся высоко в воздухе, которые сообщались с ресторанами, спортзалами, спа-салонами, складами со свежаком, массажными кабинетами, даже бизнес-центрами; были и убогие ночлежки, предлагающие два по цене одного, с никчемными вышибалами, бормочущими про «лишние десять центов» . Бетонный бункер с затемненными окнами занимал три городских квартала. Когда я проходил мимо, эротическая голограмма перед входом пыталась нежно надо мной ворковать.
– Такого виртуального опыта у тебя еще не было, – промурлыкала она. А затем, по мере того как я продолжал идти, она преобразилась. Теперь она стала девочкой лет восьми (совсем еще ребенком!), пучеглазой, одетой в бикини с оборками.
– Все, что пожелаешь, – сказала она тоненьким детским голоском, и вот что получилось. На следующем углу половину содержимого моего желудка вытолкало в канаву.
Когда я вновь обернулся, голограмма стала девушкой с синими губами и пятнистой кожей разлагающегося трупа. Своим длинным мертвым пальцем она подзывала клиента с противоположного угла улицы.
Меня снова вырвало, но легче после этого не стало. Внезапный рев вызвал из ниоткуда порыв ветра: над крышами зданий резко взмыл беспилотный вертолет, а потом еще один; огромные, бронированные и гладкие, с длинноствольными ружьями военного образца, они напоминали здоровенных летающих пауков. Я выпрямился, а мое сердце бешено застучало в груди, потому что по Голодрому пронеслись еще два бронированных беспилотника, прервав проецируемую на него рекламу и временно смешав ее цвета.
Случилось неладное.
Я снова зашагал по улице. Теперь быстрее.
Влево, вправо, влево, вправо. Оглушительный рев сменился ритмом тустепа: громыханием шагов, хотя я не слышал ни криков, ни смеха, ни песнопений грейслендеров.
Я срезал путь через игротеку, в которой не было ни одного геймера, пристегнутого к оборудованию, и были выключены почти все игры, а те, что остались, просто висели, печально блея в опустевшей комнате в надежде на Аляску. Наконец я вышел на Стрип.
Здесь ритм тустепа звучал так громко, что дрожали оконные стекла.
Проталкиваясь сквозь толпу, заполнявшую тротуар, я понял причину: по бульвару Южного Лас-Вегаса двигались тысячи солдат, десятки тысяч.
Раз-два. Раз-два. При всей своей репутации дикой шайки армия Либертина не сбилась с ритма ни на миллисекунду. Очевидно, что боевые дроиды были так устроены, но ведь люди в их рядах тоже могли быть подключены к сети. Их ноги опускались вниз в унисон, слаженно; люди и машины все делали абсолютно синхронно, будучи экипированы пистолетами и картельными гранатами, колючими мухами и здоровенными советскими топливными баками.
Снова и снова, без конца, так много раз, что у меня закружилась голова, как будто я слишком долго смотрел на турбину, пытаясь разглядеть ее лопасти. Еще несколько беспилотных вертолетов пронеслось над головой, вздымая мои волосы с потного лба. Пока я стоял там, дюжина самых крупных казино погрузилась во тьму. Даже отель «Петросян» заморгал, однако минуту спустя его центральный энергоблок осветила звездным узором золотого и красного гигантская голограмма: флаг Либертина высотой в шестьдесят этажей.
– Что это? – мне наконец-то удалось заговорить. – Что случилось?
Рядом со мной стоял, дрожа на пятидюймовых каблуках, парень с крючковатым носом и приклеенной к щеке фальшивой ресницей.
– Техас отправил в НДС ополченцев, – прошептал он. Затем повернулся ко мне; его глаза, скрытые визором, были огромными и испуганными. – Война, вот что случилось.

37

Халлоран-Чьянг уже много лет подумывал превратить всю эту чертову пустыню в гигантский полигон для ядерных испытаний, однако Техас пригрозил войной, если те разгонят слишком быстро хотя бы одну частицу. Конечно, если ковбои пройдут маршем, НДС будет вынужден выйти на ринг, а затем Либертин и их русские покровители закончат всю эту херню. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Мне потребовалось несколько часов, чтобы добраться до «Петросяна». Армия оцепила Стрип, пропуская всех через недавно появившиеся иммиграционные контрольно-пропускные пункты. Толпы туристов потели в темноте, ожидая, пока сотни роботов-агентов проверят их идентификационные метки. Я почти жалел о том, что не раскошелился на документы одного из знаменитых скульпторов города: если бы мне удалось примкнуть к одному из сотен фанатов Сук Минга, заполонивших улицы, было бы легче пройти незамеченным. Но теперь было слишком поздно.
Половина города все еще была обесточена, и этот мрак полнился далеким плачем, то затихающим, то возобновляющимся, звуки которого возвращали меня обратно на Пригорок, к недоуменному крику диких кошек и воплям даймоманов.
Пришла война. Эвалин мне не поможет. Президент Бернхем отправился в отпуск, гнить в реабилитационном центре незнамо где, и к тому же, если на то пошло, я не был уверен, что это не он продал меня с потрохами. Я был почти один.
Почти.
Я наконец-то нашел открытую летную службу: беспилотники – как механические, так и во плоти – отправляли сообщения и доставляли легкие посылки в любую точку континента, однако результат никто не гарантировал. Я потратил уйму времени на то, чтобы написать сообщения для Джареда и Аннали: хоть я и пользовался своим новым визором, карандаш мне доводилось держать всего пару раз в жизни. Поэтому я был краток.
«Если вы сможете это прочесть пжлст встретьте меня всегда ваш ТРУ». 
Я упаковал чип с данными, загруженными на Дороге из желтого кирпича и URL личного сообщения о том, где они могли меня найти; я заплатил сверху за беспилотник-невидимку, который проберется через границу в Кранч 407, и услуги знаменитого местного афериста, который пешком дотащит их до Пригорка в своем рюкзаке. Теперь мне оставалось только молиться, чтобы груз не был перехвачен.
Мне удалось попасть обратно в «Петросян», однако я был на лобковый волосок от гибели. Увидев меня, Рамми едва не замкнула себе цепь от облегчения, и на ее интерфейсе зависло около тысячи приложений. Всего полчаса спустя Малыш Тим, который пытался выйти из вестибюля, был остановлен группой молодых солдат Либертина, проверявших удостоверения каждого входящего и выходящего.
К счастью, ему удалось пройти через оцепление, дав им денег, но лишь после того, как он выложил весь свой выигрыш за этот вечер: 10 000 круглых фишек Вегаса исчезли в мгновение ока. По крайней мере, Барнаби был в безопасности: большую часть ночи он зависал с Секси-Раамом, которая тогда в баре сделала комплимент его бороде. Нам пришлось практически отрывать их друг от друга; девушка принялась рыдать бирюзовыми слезами, которые напомнили мне о Марджори, и от этого мне снова стало дурно. Уже потом Барнаби рассказывал мне, что у них установилась настоящая духовная связь, потому что они оба находились где-то посередине между человеком и нечеловеком.
Мы затаились, чтобы посмотреть, что принесет нам утро (или то, что считается утром в безвременной зоне, где настоящие доморощенные патриоты светились, будто светлячки). Должно быть, я задремал, потому что от воя сирен проснулся. Затемненные шторы были задернуты, чтобы не видеть неоновых отблесков на горизонте. Моя голова напоминала тупой конец мясницкого ножа.
– Три часа назад над городом пролетали самолеты Техаса, – сказал Малыш Тим вместо доброго утра. Он передавал прямую трансляцию новостных каналов на проектор в гостиной, чтобы мы могли наблюдать за рокотом реактивных самолетов. – Теперь у Либертина есть воздушный флот из русских «Б-57», которые выполняют напоказ всякие трюки.
Если верить каналам, бунт темноглазых вштыренных анархистов уничтожил сеть, которая освещала борьбу за свободу Нью-Гэмпшира. Они не были армией НДС, но, думаю, это не имело значения, поскольку НДС подавляли восстание со своего военного аванпоста у острова Новая Шотландия: Техас придумал схему. Новое Королевство Юта предоставило делегации техасских бойцов с длинноствольными ружьями право прохода в северные пустоши Либертина. Оттуда они отправились на север, в Новый Лос-Анджелес, чтобы взорвать половину Родео Драйв.
В ответ НДС выпустили ракеты большой дальности по Новому Королевству, но когда те пересекли воздушное пространство Либертина, Либертин наслал на Солт-Лейк-Сити дождь из порнографии, а Техас взорвал контрольно-пропускной пункт у Лас-Вегаса, и внезапно все три страны стали подтягивать вооруженные силы к границе.
Сирены заревели и умолкли, а затем снова заревели, и это было похоже на вой тысячи бездомных кошек, бредущих куда-то, сбившись в стаю.
– Что там на улице? – спросил я.
Малыш Тим покачал головой.
– Пока все чисто. Только какой-то бомжеватый охранник расхаживает по периметру. Скорее всего, они отправили больших мальчиков на границу.
– Но на которую из границ? – Либертин вез пассажиров из Техаса и из НДС, но у города уже бывали стычки с правительствами обеих стран. А вот Новое Королевство Юта полвека готовилось к священной войне.
– Думаю, на все, – ответил Малыш Тим. – Дружелюбные ополченцы задержали двух послов Либертина в одном из библейских лагерей. НДС перекрыли им путь. А Техас отправил своих бойцов с длинноствольными ружьями на расстояние плевка от границы, и похоже, они могут рискнуть направиться в пустыню и разбить там лагерь.
Барнаби вышел из туалета, позеленевший с головы до пят.
– Не ходите туда, – пробормотал он. – Туалеты не смываются.
Мой желудок скрутило. Неудивительно, что кофе был на вкус, как моча: вода уже заканчивалась.
– Пора нам выдвигаться, – сказал Малыш Тим.
– Сейчас? – Я и так с трудом сумел сохранить голову на плечах. К тому же улицы, вероятно, были битком забиты солдатами, а на границе теперь стало тесно, как в жопе. – Я так не считаю. Дороги могут быть заминированы. Одна такая растяжка, и мы улетим на орбиту. Мы не можем уйти. До тех пор, пока не выясним, кто с кем воюет.
– На это нет времени, – сказал Малыш Тим. Он повернулся к окнам и взмахнул рукой, чтобы отдернуть занавески. Сирены завыли так громко, что этот звук сделался твердым и вонзился мне промеж глаз.
Нет. Не сирены. Твердые осколки света, столь яркие, что казалось, будто они кричат. Внезапно меня осенило: Вегас был полон света.
И это не был обычный сверкающий отблеск. Это был тусклый, уродливый серый свет, который всего касался под углом и который накрыл Стрип полосами теней, напоминая ухмылку захолустника, зияющую чернотой.
Впервые за последние сорок лет над Лас-Вегасом всходило солнце.
– Они отрубили купол, – сказала Рамми, жужжа мотором.
– Возможно, они хотели посмотреть, кто это к ним пожаловал, – прошептал Барнаби.
Но я не мог уделить больше внимания восходу солнца. Потому что за окном парили, словно накачанные летучие мыши, два навороченных беспилотника, на одном из которых сверкал логотип Рафиковой, а на другом красовалась надпись «Кранч Юнайтед», и они выталкивали друг друга из воздушного пространства.
– Улыбнись, – сказал Малыш Тим и поднял руку, чтобы им помахать.

38

Быть может, Вегас и бездушный конгломерат российских интересов, разбрызганный по нетронутой пустыне, словно метеоризм асфальта и неона, но вот что я скажу на этот счет: ничто не сравнится с его дорогами. Больше половины из них действительно куда-то ведут. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Говорят, то, что происходит в Вегасе, остается в Вегасе – и, может быть, это правда. Однако это не относилось  к лихому четырехместному полноприводному автомобилю 2081 года выпуска, выкрашенному в красный и золотой цвета и оснащенному кожаными сиденьями, потому что именно он умчал нас ко всем чертям, подальше отсюда.
Его угнала Рамми. Она вышла прямо к бедолагам, хлынувшим в казино, где все они теперь застряли на неопределенный срок, и стояла там, моргая, пока один из них не вручил ей кодовый замок.
– Смотри не поцарапай, – сказал он. Она даже не была одета как парковщик. Но поскольку она была старой моделью андроида, они приняли ее за обслугу. И меня снова затошнило при мысли о Марджори и о том, что я ей сказал. Что я сделал. – Ты ведь парковщик, не так ли?
У меня упало сердце. Рамми была запрограммирована говорить правду или стараться по возможности придерживаться фактов. Это было заложено в ее коде. Она не могла  лгать.
Прежде чем Рамми заговорила, я успел вмешаться:
– Да, сэр. Я как следует позабочусь о вашем транспортном средстве.
Мне стоило позаботиться о том, чтобы успеть сомкнуть челюсть, прежде чем та отправится в свободное падение и достигнет земли. Она даже не повернула линзу в мою сторону – просто потянулась к зашифрованному брелоку, используемому в отсутствие надежных отпечатков пальцев.
Как и все бургерные на колесах, созданные для любителей тусоваться и весело проводить время, фургон был оснащен самыми современными скремблерами, чтобы менять траекторию полета беспилотников и сбивать со следа жен, мужей, правительственных агентов и папарацци: по крайней мере мы будем под надежной защитой от беспилотников.
Рамми села, аккуратно сложив свои принадлежности. Я поймал себя на том, что ищу внешние признаки ее эволюции, но ее интерфейс выглядел так же, как и всегда, – отображал стандартные приложения с выражением безучастности.
– Ты солгала, – сказал я. – Я не знал, что и думать. – Рамми повернулась к окну.
– Да, – ответила она. – Полагаю, теперь я готова, не так ли?
– Готова к чему?
Она не обернулась, когда мы выехали со стоянки на улицы, где не было машин. Охранники, стоявшие по углам, смотрели на тонированные окна, но нас никто не остановил.
– Быть настоящим человеком, – договорила она. Но в ее голосе не было радости.
И пока мы прокладывали путь через оголенный и томимый жаждой город под оглушительным грохотом вертолетов, летящих к границам, я понял, что не могу ее винить.

* * *

Голодром отключался так, словно действительно занимался рассвет: неравномерно, долго цепляясь за углы, в то время как солнце светило сквозь остатки графического тумана. Дневной свет озарил блестящие трубы пригородного Лас-Вегаса, и картина открывалась не из приятных: здесь были раскинувшиеся на мили необитаемые трущобы и мастерские для ремонта роботов, плюс такие же мастерские хакеров, что ютились на лестничных клетках и подвалах Старого города, все от покраски и полировки андроидов до барбершопов и закусочных «Напечатай + Беги», которыми управлял какой-то бедный слизняк, не сумевший преуспеть на Стрипе.
Сотни людей уже выстроились в очередь у водоканалов, таща тележки, полные металлических бочек и теплоизолированных емкостей. Там, где очереди пересекали шоссе, движение замедлилось. Солдаты толпились на всех станциях, выстраивались в шеренги, следили за порядком, щеголяли оружием.
Все выглядели пыльными, грязными и растерянными. Несколько маленьких детей визжали при дневном свете, пытаясь заслониться от солнца бледными кулачками. Андроиды, загруженные запасными батареями, также толпились на станциях подзарядки, и даже из автобуса мы могли ощутить напряжение, возникшее между двумя группами, между естественными и механическими людьми, напряжение, доходящее до кипения. Парочка андроидов, проходящая мимо водяных жуков, обернулась в ответ на оскорбление, которого я не расслышал.
Одна из них, чьи ноги доходили ей почти до ушей, показала средний палец.
Медиаконсоль на приборной панели транслировала новости, однако сигнал слабел по мере удаления от центра города. Неудивительно, что большинство «говорящих голов» высказывалось в поддержку НДС. Генеральный директор Настоящих друзей© с севера отрицал свою ответственность за нападения на системы водоснабжения Независимых Территорий, однако то, что техасские войска пробирались через границу под покровом ночи, считалось актом агрессии…
«Застряли посередине дороги, словно кусок засохшего говна в сэндвиче с дерьмом…  – Обрывы вещания превратили голограмму в фарш. У одного из телеведущих на месте носа зияла пустота. – Лас-Вегас не может позволить себе еще одну рецессию, война уничтожит всю индустрию туризма…» 
«Если торговые группы Независимых Территорий перекроют доступ в засушливые страны, Либертин может столкнуться с критическим дефицитом воды. Потребовалось целое десятилетие, чтобы принять закон о водоснабжении, однако еще одна стычка с НДС – и его порвут на куски».
«Совет директоров Кранч Юнайтед, который в отсутствие президента Марка Дж. Бернхема работает без исполняющего обязанности генерального директора, вновь подчеркнул важность своих торговых отношений с Либертином и свою ответственность за обеспечение защиты союзников».
Чем дальше мы продвигались, тем печальнее и страннее становились пригородные поселки, пока цивилизация не стала походить на кусочки клейкой ленты, которые можно обнаружить под ковром. Это были не фермерские городки (они были подключены к сети, хотя выглядели и пахли так, словно большинство из них сливало сточные воды прямо в пустынный бассейн), что вполне соответствовало их реальному состоянию. Карантинный флаг, вяло висевший между двумя бесполезными ветряными турбинами, указывал на то, что эта зона пострадала от вспышки супергриппа, хотя я и сам мог догадаться – здесь не было даже тени крадущегося грызуна. Я был рад, что мы двинулись дальше.
Воздушное движение, должно быть, было запрещено пограничным контролем, поскольку небо оставалось чистым и единственные беспилотники, которые я заметил, были военного образца.
В тридцати милях от границы на дороге образовалась пробка: фуры, самоходные мотороллеры и бургерные на колесах, вроде нашей, боролись друг с другом за место на трассе. Тысячи туристов пытались вернуться домой до закрытия границ.
После короткого совещания с операционной системой мы решили, что лучше всего свернуть с дороги, сделать петлю на юг через пустыню и заброшенный участок пустого пространства, который был Южной Калифорнией, прежде чем Большой трындец погрузил сотни миль побережья в океан. Малыш Тим, у которого был богатый аферистский опыт путешествий на Запад, полагал, что границу будет легче пересечь на юге, неподалеку от Сан-Франциско. Мы окажемся в опасной близости от НЕУМЕХИ и территории андроидов, но именно туда направлялась Рамми, и она была уверена, что статус беженки поможет ей без проблем туда попасть.
Мы съехали с шоссе на извилистую дорогу, все еще разбитую вследствие самого крупного землетрясения, которое когда-либо удавалось зарегистрировать. По мере приближения к новой береговой линии открывающийся вид становился все печальнее. Из-под толстых кусков провалившейся земли торчали церковные шпили. Огромные карстовые воронки, вновь испеченные до сухости, напоминали гигантские рты, навечно присосавшиеся к наполовину проглоченным кузовам грузовиков и уличным фонарям.
В волнах все еще виднелись кое-какие наиболее прочные ночлежки; через их окна и ставни, поднимая брызги, текла темно-коричневая вода. Я увидел белку, настоящую белку; она взгромоздилась на знак, указывающий дорогу к старому шоссе. Но прежде чем я успел указать на белку пальцем, она исчезла, а затем, когда распушила свой хвост, я увидел отблеск металла. Сбежавший робопитомец™, сомнений и быть не могло.
И я начал подозревать, что мы ступали по краю нашего собственного будущего: моя идея состояла в том, что мы движемся не прямо вперед, а по кругу, который напоминал длинный крутой спуск, закольцовываясь в конце.
Я открыл «Путеводитель афериста», решив попробовать немного почитать, но внезапно почувствовал такую усталость, что глаза сами начали слипаться. Прежде чем я усну, мне нужно было кое-что сделать на Дороге из желтого кирпича. Я вошел в систему, быстро прокрутил страницу до ближайшего почтового отделения и записал короткое сообщение для Эвалин, игнорируя системные подсказки, которые неоднократно пытались изменить формулировку.
Эвалин, 
Меня зовут Траки Уоллес, мне шестнадцать лет, я из Кранч 407. Возможно, тебе знакомо это имя. Я один из самых разыскиваемых террористов на континенте. 
И я невиновен. 
Еще три недели назад я работал оператором на конвейере в Производственном отделе и никогда не выезжал за пределы Пригорка, где живут рабочие муравьи. Теперь я беглец. Мои проблемы начались, когда Билли Лу Роупс, мой самый любимый даймоман на свете, обдолбался одним из новых наркотиков, контролирующих разум, под названием «Прыг-Скок» и попытался взорвать производственную площадку. Вообще-то, можно сказать, что проблема возникла, когда его уволили, потому что, держу пари, именно это навело его на такую мысль. 
А может, все началось задолго до того, как я вообще родился, еще когда объявили Премию Бернхема и Альберт Коуэлл начал помещать мозги в новые тела, а Яна Рафикова решила, что хочет жить вечно в чреве огромного компьютерного сервера. Но, видишь ли, мои проблемы гораздо проще. Мои проблемы начались в тот день, когда на голову моей маме свалилась двухтонная коробка хрустящих Картофельных шариков ™ Кранч, пока она была на смене. 
Как мне сказали, это был несчастный случай. Но вот в чем дело: они солгали. 
Запуталась? Я тоже. Я не знаю, как это связано и связано ли вообще. Я знаю только, что кто-то хотел развязать войну, и, похоже, он ее получит. 
Вообще-то я знаю еще пару вещей. «Прыг-Скок» под завязку набит компьютерным кодом, и мозги его потребителей со всего континента засасывает в центральный сервер, который будет контролировать Рафикова. Теперь Федеральная Корпорация пытается обвинить меня в терроризме, и, быть может, именно президент Бернхем меня и подставил, а может, и нет. В любом случае Рафикова пытается меня убить. 
Я знаю, что, если не смогу остановить Рафикову, она загрузит свой мозг в миллионы тел, подобно тому, как вирус гриппа проникает во многие ткани. 
И я знаю, что во всем мире есть только один человек, способный помочь мне победить ее в этой игре с мозгами: Альберт Коуэлл. Поэтому я направляюсь в Сан-Франциско. Просить его. Умолять его. 
Пожелай мне удачи. 
Траки 
Кстати, я думаю, что многие вещи лучше в симуляции. Реальная жизнь никогда не бывает так прекрасна, как ты ее себе представляешь. И я хотел сказать… держу пари, вживую ты еще круче. 
Я проследил, как сообщение унесла птица, у которой не хватало половины кода, и как оно исчезло в небесной синеве взаимосвязанного кода. Потом я отключился, закрыл глаза и попытался немного поспать. Скоро нам будет не до сна, особенно после того, как мы приедем в старую Калифорнию.

Часть V
Либертин → Неумеха

39

Всем известно, что нет такой болотницы, логотелочки, продажной шлюхи, городской ловкачки или захолустной чики, которая не любила бы аферистов. А почему бы и нет? Мы делаем то же, что и другие парни, только лучше: приходим с подарками, обещаниями и сладко пахнущими средствами от всех недугов. Разница лишь в том, что мы сваливаем прежде, чем они обнаружат, что половина этого всего – брехня. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Северный Либертин был сухим, как мел. Дороги ухабистые, как на площадке под снос, проходимые только на коротких отрезках. Мы потратили целое состояние, заплатив тем немногим ловкачам, которые настолько отчаялись, что нашли свое пристанище в пылающей пустыне, а также кочевникам, которые время от времени отправлялись на верблюдах в Лас-Вегас, чтобы пополнить запасы воды, а остальное время пили собственную мочу. Обосновавшись там, где дороги превращались в пыль или разбивались на куски горного бетона, они зарабатывали себе на жизнь тем, что водили немногочисленных путников, странствующих по этим дорогам, по тайным тропинкам, вырубленным среди кустарника. Я готов был держать пари, что, по крайней мере, некоторые из этих преград были созданы людьми, чтобы оправдать свой заработок. Я готов поклясться, что однажды мы слышали отдаленный взрыв динамита, хоть там и близко не велось никаких боевых действий.
В конце концов шоссейные дороги стали настолько плохими, что нам пришлось бросить транспорт ради древнего армейского танка, единственного транспорта, не считая внедорожников, который мог доставить нас на запад, в Сан-Франциско, минуя пустынные земли. Тот парень, который нам его продал, хвастался, что отчистил салон от и до, до последнего пятна крови (эта штуковина застряла посреди пустошей с неисправным двигателем, с четырьмя солдатами, запертыми внутри, которые поджарились там живьем), но он не стер ни одного граффити и ни одной царапины из оставленных отчаявшимися унионистами в последние дни их жизни. «США НАВСЕГДА», – гласила одна из надписей. «Джон Маркс Бриггс, 20.07.2011-?/06/2034». А также: «Скажи Саре и детям, что я их люблю».
Интересно, где сейчас Сара, как зовут тех детей и что, если они тоже мертвы? Вполне возможно – во время распада люди жили очень недолго, особенно дети. Во время следующего привала посреди пустыни я вытащил старую клейкую ленту и заклеил все граффити, чтобы не думать об этом долбоебе, который сварился там, словно суп в кастрюле, и о его бедных детях, которые следуют за памятью о нем, словно тень.
Малыш Тим поймал какие-то аналоговые радиочастоты, через которые тайком вещали другие аферисты, и попал на мрачные новости: Кремниевая долина была перекрыта, пока ее президент встречался с генеральным директором Настоящих друзей© с севера, чтобы возобновить переговоры о заключении договора.
Было очевидно, НДС не хотели, чтобы андроиды встали на сторону Либертина, и, уж конечно, не хотели, чтобы те создавали по всей стране разрозненные освободительные группировки. Тем временем Техас дружелюбно галдел с Синопек-ТеМаРекс аффилиэйтед, а Кранч Юнайтед выводила из Залива все больше и больше военных кораблей. Каждый час поступали новые сообщения о том, как Попрыгунчики устраивали локальные беспорядки, и люди показывали на них пальцем, и все были на расстоянии одной клетки кожи от нажатия на спусковой крючок.
Я каждый час загружал Дорогу из желтого кирпича, надеясь на ответ от Джареда или Аннали, стараясь не ждать ответа от Эвалин. И с каждым часом, когда не появлялось никаких уведомлений, чувствовал себя еще более одиноким. С каждой милей я чувствовал себя так, будто натягиваю до предела длинную резиновую ленту, и очень скоро она окончательно порвется, и тогда я потеряюсь на краю умирающего мира.
Даже если Альберт Коуэлл найдет способ остановить Рафикову, какой в этом смысл? Конечно, мы могли бы привязать наш мир к вентилятору и выжать из него еще парочку мучительных, удушливых лет. Но что в этом хорошего, в самом-то деле?
Может, лучше поскорее выдернуть вилку? По крайней мере, с загробной жизнью мы пока еще не облажались.
В тридцати милях от границы Настоящих друзей© с севера, или Независимой унии механических антропоидов (в зависимости от того, кого вы спрашивали), мы наткнулись на Карсон-Сити, типичную либертинскую провинциальную дыру, вырядившуюся, словно электрическая шлюха. Но каким же облегчением было увидеть на горизонте отблеск электрического света после блуждания впотьмах среди шипения гремучих змей и пауков размером с колесные колпаки, выползающих на свет наших фар. А еще было облегчением снова выехать на настоящую трассу, которая явно кому-то принадлежала и обслуживалась: она была помечена логотипами Дворца Романаски, филиала одного из крупных казино Вегаса.
Мы снова поменяли транспортное средство, на этот раз взяли бронированную колымагу со вздернутым носом (такие были в почете у дипломатов, ведь они были оснащены средствами безопасности, кроватями в салоне и душевыми). На ней даже стояли номера Российской Федерации, что придавало правдоподобия моим недавно купленным документам. Я обрадовался всем тем шпионским программам, которые бесплатно поставлялись операционной системой: мне не понравилось то, как смотрел на меня продавец, как будто пытался припомнить, где он мог меня видеть.
Но мы не успели далеко уйти. Единственную дорогу в город оцепил полк либертинских солдат. Дорога превратилась в автостоянку: херова туча каталок, фур, фургонов, малолитражек, мопедов и грузовиков размыла асфальт своими выхлопными газами. Мы присоединились к очереди, стали медленно продвигаться вперед.
– Что происходит? – спросила Рамми. Она была подавлена, с тех пор как мы узнали, что Кремниевая долина закрыла границу. В последнее время у нее появилась еще одна человеческая черта: она срывалась всякий раз, когда мы плохо на нее смотрели, часами дулась, критиковала вождение Тима и запах шерсти Барнаби. Ее раздражал звук моего дыхания; а то, как я глотал, раздражало ее еще сильней.
Барнаби высунул голову в окно, чтобы лучше видеть.
– Они обыскивают машины одну за другой.
Мои внутренности скрутило.
– Что они там ищут?
Но на этот раз ему нечего было сказать. По моей шее скатилась капля пота.
– Я попробую разобраться, где-что-и-как, – сказал Малыш Тим и принял форму оригами, чтобы протиснуться в дверь.
Я проскользнул на водительское сиденье и продвинул нас на несколько дюймов вперед, как только солдаты пропустили через оцепление еще одну машину. От жары силуэт Малыша Тима мерцал по краям, пока он быстро шел вдоль дороги, направляясь к солдатам на посту. Я убеждал себя, что нет причин дергаться: у нас есть документы, и достаточно бабла для взяток, если уж на то пошло. Скорее всего, оцепление было обычной практикой и проводилось с целью выявления техасских повстанцев или проверки граждан НДС на наличие оружия и контрабанды. И все же мой живот продолжало сжимать от плохого предчувствия.
Малыш Тим вернулся через несколько минут, мрачный и потный, пробираясь через переплетение машин и двигаясь быстрее, чем когда-либо прежде. И как только он встретился со мной взглядом, я все понял.
– Тебе нужно спрятаться, – сказал он в промежуток между судорожными вдохами, едва проскользнув внутрь. С него тек пот. Температура подскочила до 120°. – Тебя ищут на контрольно-пропускном пункте.
– Ищут меня? – Даже несмотря на то, что я этого ждал, даже несмотря на то, что плохое чувство скользнуло вниз в мой пах и словно бы осело там, где ему было самое место, я внезапно почувствовал, что мои мозги превратились в кирпич.
– Они заключили сделку с Федеральной Корпорацией. – Он оттащил меня с водительского сиденья. – Если они поймают террориста, то получат руку помощи в боевых действиях. Ты должен спрятаться.
– Да, я тебя слышу. Меня слегка глючит. Здесь негде спрятаться.
Грузовик был приспособлен для дальних путешествий, но не для проживания; там была узкая кровать, два скользких сиденья, покрытых мягкой дубленой кожей, глядя на которую я пытался убедить себя, что она не была человеческой, несмотря на периодически встречающиеся детали в виде сосков, мраморный рабочий стол и золотой толчок – вот и все. Я даже не боялся, мне просто было дурно: выхода не было, мне некуда было деваться.
– А как насчет туалета? – спросила Рамми. По крайней мере, у нее наконец-то прошло плохое настроение (быть может, когда армия Либертина отрубит мне голову, она даже снова улыбнется).
Тим покачал головой.
– Они осматривают все большие грузовики. Они вытряхнут его в один момент.
– Мы можем им сказать, что он болен, – настаивала она. – Мы можем им сказать, что у него вирус С1 или что он подхватил у болотной стрекозы чуму.
– Он и в самом деле выглядит слегка пустулезным, – задумчиво сказал Барнаби. – Они могут и поверить.
– Они просто приведут жестянок. Прости, Рамми, – быстро добавил Тим, – но у тех роботов вместо мозгов стоят переключатели. Если они поймают Траки со спущенными штанами, то устроят его яйцам перепад напряжения просто ради повышения.
– Но ему же больше некуда деваться, – сказала Рамми. Несмотря на то, что она говорила тихо, брошенные ею слова упали, точно артиллерийский снаряд, и уничтожили панику. Повисло долгое и ужасное молчание.
Мне больше некуда было деваться.
Малыш Тим отвернулся, поскольку протяжная кошачья трель клаксонов подхватила привычный призыв двигаться дальше: очередь машин снова поползла вперед. Рамми смотрела на меня с такой жалостью, что я едва не посоветовал ей перезагрузиться. Не говоря ни слова, Барнаби подбежал к водительскому сиденью, включил ручную передачу и мягко нажал на газ, чтобы продвинуть нас вперед.
Мы уже подъехали достаточно близко, чтобы слышать, как солдаты выкрикивают друг другу инструкции и приказывают людям выйти на солнце, требуя, чтобы идентификационные чипы, адреса ППИ, образцы крови, изображения сетчатки глаза или татуировки со штрих-кодом были подготовлены для проверки.
Я попытался улыбнуться, но мои губы казались двумя резиновыми дилдо, прикрепленными к моему лицу, и разве что слегка дрожали.
– Ну, похоже, мне не хочется в туалет, – сказал я, пытаясь пошутить. – Я и так по уши в дерьме.
Никто не засмеялся. И вдруг Тим поднял голову, его лицо оживилось; таким я никогда его не видел. Казалось, будто из его глаз повалил густой туман, – на секунду, даже невзирая на шрам, он стал совсем не похож на Соломенного человека.
– Дерьмо! – сказал он. – Да. Куча дерьма!
– Нет. Не дерьмо. Дерьмо . – Он посмотрел на меня так дико, так радостно, что на секунду мне показалось – он совсем спятил.
– Вот где ты можешь спрятаться. В куче дерьма .
Рамми догадалась на долю секунды раньше меня.
– Фекальный бак, – воскликнула она.
Я немного подождал, надеясь, что кто-нибудь признается, что это была шутка. Но никто так и не признался.
– Черт возьми, – сказал я. – Вы это серьезно?
Словно бы отвечая на мой вопрос, нас начал подталкивать вперед еще один гудок автомобильного клаксона. Теперь я мог разглядеть оцепление – сучковатую стену из обломков древесины, которую перекатывали взад-вперед через дорогу два узкоглазых подростка.
– Идеально, – сказала Рамми. – Им и в голову не придет искать тебя там.
– Верно, – подтвердил Барнаби, подталкивая нас на место позади фургона с Пальщиками, каждый из которых подверг себя модификации, чтобы больше походить на своего любимого аватара. – Даже инфракрасное излучение тут не поможет, только не с этим кипящим котлом.
– Пожалуй, я лучше рискну и встречусь с военными, – сказал я. Мне уже казалось, что меня вот-вот стошнит.
– Через минуту у тебя не останется выбора, кроме как рвать когти, – сказал Тим. – Так что пошевеливайся.
Он потащил меня в туалет и наклонился, чтобы оторвать электрический унитаз от пола. Это заняло у него не больше минуты или двух, и все же к тому моменту, как он положил себе в ладонь последний болтик и отодвинул в сторону фаянсовую чашу, мы продвинулись еще на десять футов к блокпосту и Барнаби уже начинал горячиться.
– У нас примерно тридцать секунд до того, как здесь будет полным-полно патриотов Либертина, – объявил он. – Поэтому настоятельно тебе рекомендую быстрее погрузить туда свои копыта.
От запаха, исходящего от говна, у меня на глазах выступили слезы. Но я знал, что выбора нет, если я хочу остаться в живых. К тому же Малыш Тим все равно меня не отпустит.
– Двадцать секунд, – взвизгнул Барнаби. – Они направляются к нам.
– Давай. – Тим толкнул меня локтем. – Искупаться в дерьме – еще не самое страшное. Есть вещи и похуже, чем это.
Я не мог придумать ни одной. Но пока Тим меня подталкивал, Барнаби отсчитывал секунды, а Рамми онемела от страха и беспокойства, я двигался навстречу зловонной пасти фекального бака. Я вздохнул напоследок свежего воздуха.
И прыгнул.

40

Лучший друг афериста – не его пистолет, а его нос. Тебе нужно уметь вынюхивать сделки, вынюхивать неприятности, вынюхивать лжецов, жуликов и мошенников. Тебе нужно научиться по запаху находить дорогу к захолустным городкам, которые возникают слишком быстро, чтобы попасть на карты, ориентироваться по трупной гнили и кучам фекалий, которые они оставляют после себя. И все же не стоит быть слишком уж чувствительным. Некоторые из своих самых ценных находок я выискивал на мусорных свалках, в баках с дерьмом и могилах. Итак: знайте, когда нужно нюхать, а когда задержать дыхание. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Самое дерьмовое окунуться по пояс в дерьмо заключается в следующем: это так же дерьмово, как кажется, если не хуже. Сперва тебе лишь кажется , что этот запах тебя прикончит. Однако спустя несколько секунд ты уже точно знаешь , что этот запах тебя прикончит. Ты умрешь от удушья, вызванного частицами дерьма, задохнешься в дерьме, которого ты даже не видишь.
Мне почти хотелось, чтобы армия Либертина нашла меня и избавила от страданий. Я даже подумывал крикнуть, чтобы привлечь их внимание, но стоило только приоткрыть рот, как поток дерьма хлынул бы в горло и присоединился к сгусткам дерьма в моих носовых проходах (как всем известно, хуже дерьма может быть только куча дерьма, наваленная на тебя сверху).
И поэтому я сидел тихо и смирно, со слезящимися глазами, задыхаясь от рвоты и желая оказаться в любой другой точке земного шара, пусть даже меня убьют. Лучше пусть убьют. 
Я слышал приглушенный топот ног, в то время как патрульные с поскрипыванием прохаживались туда-сюда по фургону, ища спрятавшихся пассажиров. Их было четверо или пятеро, и всякий раз, как они собирались толпой в том или ином конце фургона, их общий вес разливал все новые волны человеческих и животных испражнений мне на колени. В какой-то момент они вывели всех из фургона, и тогда у меня по коже побежали мурашки. Я понятия не имел, сколько времени прошло (от вони мой мозг превратился в лужу), и я уже начал думать, что наша легенда не прокатит, Рамми, Тима и Барнаби арестуют и оставят меня здесь тонуть. В конце концов, никто не поверит, что Тим был дипломатом из Российской Федерации, ведь у них там даже не было Соломенных людей.
Пять минут или пять часов я тонул в зное, в темном вареве преисподней. Но наконец топот ног и копыт возвестил о возвращении моих друзей. И наконец – наконец-то! – фургон снова тронулся с места и стал медленно пробираться через оцепление.
Я ждал, что кто-нибудь за мной придет. Но мы продолжали двигаться дальше, поднимаясь в гору и дергаясь по изрытой колдобинами дороге, из-за чего нечистоты плескали мне на колени. Я изо всех сил колотил по баку, пока мы не остановились. К тому времени, как Тим снова открыл крышку унитаза, я уже был в ярости.
– Извини, – сказал Тим. К его чести, он потянулся ко мне и даже не вздрогнул. – Мы должны были убедиться, что это не опасно.
– О мой Бог. – Барнаби отвернулся, как только Тим вытащил меня, скользкого от дерьма, облепленного жужжащими мухами, из укрытия. – Как же от тебя воняет .

* * *

Мы оплатили пребывание в одном из самых первоклассных кемпингов у дороги: то была стоянка, раскинувшаяся на площади в двадцать акров, окруженная колючей проволокой и круглосуточным патрулем из сторожей, охранявших периметр от ловкачей, преступников и случайных прохожих. К счастью, там можно было купить много воды, пусть даже большая ее часть не была пригодна для питья.
Потребовалось пять раз ополоснуться под кислотным дождем и сделать два скраба с морской водой, прежде чем я снова почувствовал себя чистым. К тому времени солнце уже садилось и жара спала, так что Тим купил нам парочку стульев у местного афериста, который ими приторговывал, и мы сели, намереваясь развести огонь. В пустынной тишине, глядя на мерцание походных костров, напоминавших оживающие во тьме падающие звезды, было трудно поверить, что мы были всего в тридцати милях от спорной границы или что прямо сейчас генеральный директор Настоящих друзей© с севера лихорадочно вел переговоры с 400 000 андроидов, которые уже стучались в его заднюю дверь.
Рамми рассказала мне, что они воспользовались серийным номером того андроида, которого мы поджарили в Грэнби, чтобы проскользнуть через оцепление без документов. Второй раз в жизни она солгала, сказав сержанту Либертина, что является внештатным агентом из Кадровой службы Департамента международных отношений, которому было поручено доставить Малыша и Барнаби в печально известные трущобы долины реки Вашингтон в глубине материка.
Такой трюк не сработал бы на национальной границе, но тот факт, что либертинским мальчикам не было поручено ничего, кроме как выслеживать одного-единственного Траки Уоллеса, позволил нам с легкостью ускользнуть. После этого им придется ползком пробираться по огромной пробке, чтобы найти место, где можно заночевать, пока вновь не откроются границы, или же искать обходной путь в долину.
Когда температура упала до тридцати с небольшим, какие-то позеры в туристическом лагере начали раскуривать трубки с ознобином, чей запах мы почувствовали даже издали. Время от времени пушки по периметру обстреливали все, что скрывалось во мраке, – крыс, преступников, отчаянных головорезов, пытающихся раздобыть воду, или баки с бензином, или что-нибудь еще, чем можно было разжиться. Рамми дулась, Тим отправился разузнать новости о толкучке на границе, а Барнаби свернулся калачиком в фургоне, дергая за кожаный сосок, пока не задремал. Я устроился у костра, сунул в рот пластинку свежака, чтобы успокоиться, и снова загрузил Дорогу из желтого кирпича.
Я едва не подавился комочком марихуаны, когда прокручивал свой профиль и увидел там заполненную до краев бутылку с письмом от Плохой Кисы, которая так и норовила расплескать свое содержимое по всему почтовому ящику. Как только я его вытащил, по моему экрану побежали слова, и ее голос, хриплый, звучный, с легкой аристократической протяжностью, заполнил мою гарнитуру.
Дорогой Траки Уоллес, 
Когда-нибудь ты расскажешь мне о том, как твоя мама выбрала имя «Траки». Но для начала ты должен остаться в живых. 
Спасибо, что доверил мне свою настоящую личность. Любая новость, которая приходит с востока Скалистых гор, перевирается к тому моменту, как доходит до нас. В общем, я кое-что слышала о розыске, и я кое-что проверила, после того как получила твое сообщение; похоже, что вы там отлично справились. 
Кстати, я видела твою голограмму. Забавно. Ты выглядишь именно так, как я себе представляла, и ты совсем не похож на опасного человека. 
Я верю тебе. И я хочу помочь. Стукни мне в личку, ладно? 
Xo Эвалин 
Она сбросила мне голубя и парочку трепещущих ресниц – всем известно, что это значит.
У меня даже не было времени ей ответить. Едва прозвучал в тишине последний отголосок искусственного эха, как я получил тычок в локоть и появилась она. Она вернулась к своему старому аватару, если не считать цвета шерсти (он был рыжевато-коричневым и золотым), и я сразу же понял, что такой же цвет был у ее волос в реале.
– Прости, – сказали мы одновременно.
И я знал, что ухмылка сползает с моей челюсти прямо в симуляцию, но мне было все равно. Внезапно я понял, что счастлив видеть ее больше, чем кого бы то ни было, даже Джареда и Аннали. Даже в симуляции. Даже в облике гигантского полосатого кота.
– Я боялся, что ты меня возненавидишь, – сказал я.
Ее усы дернулись.
– Я боялась, что ты возненавидишь меня, – ответила она. – В прошлый раз, когда мы разговаривали, я была полным дерьмом. За тобой же охотились по всему континенту…
– Мне следовало рассказать тебе об этом, – сказал я. – Мне следовало быть с тобой честным с самого начала. Но я не был уверен…
– Что ты можешь мне доверять. – Когда она улыбнулась, я увидел блеск двух ее клыков. – Я все поняла. Поверь мне, я поняла.
– Итак, – сказал я, – друзья? – Она посмотрела на меня. Ее глаза вспыхнули цветом, которого я никогда прежде не видел, – более насыщенным, чем цвет денег, и более мягким; чем-то напоминавшим зелень из рассказов моей матери, словно слабый отблеск молодых листьев, разворачивающихся, чтобы напиться светом уолденского солнца. Словно ковры из зелени, расстилающиеся в воспоминаниях, что мне не принадлежали, в которых растения пахли кожей, земля пахла растениями, а я держал в руках голые ноги Эвалин.
– Не друзья, – сказала она. А затем поцеловала меня.
Ее губы были мягкими, теплыми, знакомыми. Я ощутил нажим ее прикосновения, подобный взрыву цвета у меня в голове.
И – да, быть может, это программное обеспечение надавило на болевые точки, послало электрические сигналы прямо по моему черепу, возбудило рецепторы, чтобы те поспевали за сигналами, исходящими от ее визора. Я и прежде слышал, что поцелуи – это такая штука, которую не может передать даже лучшая программа погружения, что-то там с ритмом и нюансами сжатия губ под правильным углом. Но я подумал, что это чертовски приятно, даже несмотря на то, что мне пришлось дернуть носом, чтобы не чихнуть на ее усы.
Когда она отстранилась, я не смог удержаться от улыбки. Над головой кружили стаи певчих птиц, щебеча от немого счастья: программа продолжила давать подсказки.
– Это еще зачем? – спросил я ее.
– Поощрение, – сказала она и, когда я посмотрел на нее, повернула ухо в мою сторону. – Теперь ты просто обязан остаться в живых.
– Поверь мне, я пытаюсь.
По опущенным бакенбардам я понял, что Эвалин посерьезнела.
– Знаешь, я могу тебе помочь. Если ты приедешь в Лос-Анджелес, я смогу обеспечить тебе защиту. – Она положила лапу мне на грудь. – Ты герой НДС. Ты заведешь десять тысяч друзей просто потому, что покажешься там.
Она говорила это, поскольку хотела меня утешить. Но яма мрачного чувства проделала дыру в моей груди. И тут я вспомнил, где нахожусь, и что быть героем в одном месте значит быть предателем в другом. Я вдруг вспомнил, что сказал мне Билли Лу, сразу после того, как мою маму расплющило. «Она верила в тебя , – сказал он. – Она знала, что ты создан для великих дел». 
Впервые за все время за этой мыслью проросло нечто уродливое. Уродливое и злое, что нашептывало мне: ей легко говорить. Легко ей, покрытой сыпью сотруднице компании, сосущей свою электронную сигарету и придумывающей имена для созвездий; легко залетной девушке, зачавшей от какого-то афериста и даже не потрудившейся узнать его имя. Легко ей было верить в великие дела, ежели сама она не стала той, кому суждено было их вершить.
– Я не могу, – сказал я, и эти слова оставили у меня во рту медный привкус. – Рафикова выслеживала меня до самого Лас-Вегаса. Она, должно быть, где-то неподалеку. Она каким-то образом следила за мной. Такое чувство, будто она меня прослушивает.
У нее был все тот же недовольный взгляд.
– Я все еще не понимаю. Почему ты? Почему Кранч Юнайтед так жаждет свалить вину на других? И почему они чихать хотели на Рафикову?
– Может, они не хотели развязать войну, – предположил я.
– Даже если и так, они очень херово старались ее избежать, – сказала она. – Знаешь, забавно, что…
Когда она умолкла, я по-дружески толкнул ее локтем. И все же мне пришлось подождать, пока она не вымоет передними лапами всю шерсть на груди.
– Я просто подумала, что все это мы уже проходили, – сказала она наконец.
– Что проходили?
– Все это, – медленно произнесла она. – Наркотики, войну, Гонку за вечность. Мы проходили все это раньше, прямо перед распадом. Тогда все только и говорили, что об ознобине, а виновата была Федеральная Корпорация. Все остальные ключевые игроки остались прежними. Альберт Коуэлл, Рафикова, даже президент Бернхем.
– Президент Бернхем-младший , – поправил ее я. Я не был уверен, к чему она клонит, но от ее слов где-то под воротником я почувствовал едва заметный тревожный холодок, как будто что-то острое щекочет мне яремную вену. – Кроме того, мы забыли про Уитни Хеллер.
– Уитни Хеллер, – тихо повторила она. – Козел отпущения…
– Думаю, в этом раунде они нашли нового козла отпущения, – сказал я. – Кроме того, в тот раз война расколола страну на части. Но если Рафикова добьется своего, мы все и навсегда станем ее слугами. – Я попытался рассмеяться, и система перевела это как «эмодзи задыхаюсь-от-непереработанного-пластика». – Думаю, это один из путей к объединению.
– Наверное… – Эвалин все еще хмурилась. Я бы хотел, чтобы мы вернулись к поцелуям, но я не мог взять в толк, как вернуть назад то настроение. Затем она вдруг сказала:
– Ты сказал, что твою мать убили. Как ты думаешь, из-за чего?
Вот и все: все шансы на еще один сеанс симуляции языка – adios, compadre . Я понял, что костер превратился в тлеющие угли, а холод пустыни превратил замерзающий химический воздух в хлопья падающего пепла. Где-то в лагере пронзительная трель хохота взяла самую высокую ноту. Я узнал ознобиновую песню, безумный кайф, который продлится час или около того, прежде чем ударится в страдание. От этого звука по коже побежали мурашки, и я вспомнил темные ночи в пещерах, когда я плавал между сном и явью.
– Нет, – сказал я, внезапно почувствовав усталость и изнеможение. И отчасти некоторое раздражение, оттого что она напомнила мне о стольких печальных историях, тогда как все, что мне было нужно, – это чтобы мне помогли забыться. – Возможно, КС просто пыталась сэкономить на расходах, связанных с ее увольнением. Она продолжала слать жалобы на плотность упаковки груза. Возможно, какой-нибудь богатый кекс упаковывал партии груза с небольшим наваром для своего кармана.
– Возможно, – сказала она. Но было не похоже, что я смог ее убедить. Ее хвост сильно дергался взад и вперед, выдавая учащенное сердцебиение. Но внезапно она оживилась. – Срань господня, – сказала она. – Вот именно. Вот как я могу проникнуть в корпоративную систему. Через КС.
– Ты думаешь, тебе поможет Кадровая служба? – Я едва не выплюнул язык.
– Я не про ту КС. – От волнения ее буквально трясло. Казалось, будто ее шкурку пронзил насквозь электрический ток. Похоже, она совсем меня не слышала. – КСГ, Комитет по содействию гуманоидам, запугивает андроидов, уволенных из-за дискриминации, – сказала она. – У них тысячи и тысячи записей о занятости, и их система такая же неустойчивая, как почва Синопека. Я могу узнать, кто послал тех андроидов, что тебя выследили. И как только я заполучу зашифрованную командную цепочку, мне останется лишь отыскать лазейку…
Но прежде чем она успела закончить, огромная рука сорвала с моей головы визор. Неясная тень размером с промышленную цистерну заслонила мне вид на звезды.
Я не успел даже издать крик, Малыш Тим подался вперед, и пламя костра выхватило его лицо. Но на долю секунды он все еще казался мне незнакомцем.
– У меня есть зацепка, как попасть в долину, – тихо сказал он. – Но мы должны поторопиться.

41

– Тук-тук… 
– Кто там? 
– Смерть твоя. 
– Чихать я на тебя хотел! 
– Так и запишем: «умер от гриппа»… 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Малыш Тим заприметил компанию аферистов, обменивавшихся практическими советами над бочонками с домашней выпивкой в выдолбленном фасаде старого офисного здания, в котором нынче размещались дешевые гостиницы, кабаки и ночлежки.
Среди маргиналов и пьяниц был толстый маленький выпивоха, уж слишком раздувшийся от собственной важности и выглядевший чересчур мягкотелым. После третьей  порции огненного виски Малыш Тим развязал ему язык и обнаружил, что он вовсе не аферист, а информатор НДС, который промышлял тем, что находил на границе слабые места.
После четвертой  порции Тим заставил его прихвастнуть и проболтаться о том, что продажные охранники берут взятки и смотрят на все сквозь пальцы, даже когда визы не распознаются или отпечатки пальцев выдают имена безземельных бродяг; и он мог бы выпалить на одном дыхании имена полдюжины предателей, которых отправил в рабство в самые глубокие газовые шахты Дакот или сослал в охотничьи угодья Техаса. Он сказал Тиму, что к рассвету один жадный любитель набить карманы чужими деньгами, расположившийся на берегу озера Тахо, уже будет отдыхать в знаменитой Новой лос-анджелесской тюрьме строгого режима: федеральные агенты из обширного представительства Настоящих друзей© с севера в окрестностях Тахомы уже были на пути.
У нас осталось менее шести часов, чтобы пробраться через горы до пограничного пункта на Кингс-Бич. Дороги были коварными, неосвещенными и убитыми.
Изъеденные ржавчиной древние ограждения переваливались через крутые обрывы, открывая взору места, где в них влетали беспечные ездоки. Чтобы не думать о смерти от падения с высоты 15 000 футов, я зашел на Дорогу из желтого кирпича и отправил Эвалин быстрое «эй-прости», чтобы она знала, что я не собирался отключаться, не дав ей договорить. От Аннали и Джареда по-прежнему не было вестей. Забавно, что людям никогда не удается развить в себе невосприимчивость к разочарованиям. Всякий раз это одно расстройство.
Озеро Тахо представляло собой огромный котел грязи, в котором давно иссякла вода и которое до сих пор светилось от химических донных отложений. Опустевшие курортные городки, зачищенные от всех полезных предметов, бросались на свет наших фар, а затем так же стремительно исчезали. Даже пройды или захолустники не решались здесь обосноваться. В период Революции андроидов эти склоны захлестнула волна насилия, которая оставила свой след в виде каменных обломков, сработавших наземных мин и воронок от взрывов бомб, которыми так славился ФОА.
Мы добрались до пограничного пункта около четырех утра, и нам повезло: тощий кайо, чье лицо было усыпано прижженными прыщами, и двое его сменщиков все еще были там, старались не заснуть, грызя химический свежак. Меня поразил внешний вид визоров НДС, имевших тонкий обтекаемый корпус и забавную расцветку.
– Граница закрыта, братишка, – это было самое первое, что он сказал. В детстве в Федеральной Корпорации я слышал, что коренным жителям НДС в младенчестве сверлили отверстия в черепах, чтобы правительство НДС могло заглянуть в их мозги. Хотя я понимал, что это всего-навсего глупый слух, я все равно искал этому подтверждения. – Разве что у тебя есть какие-то причины, по которым я должен ее открыть.
– У нас много причин, – ответил Тим и достал пригоршню микрочипов НДС, каждый из которых стоил десять тысяч подмигиваний. Глаза у парня стали круглыми, как у даймомана.
– Проходите, – сказал он нам и велел остальным отодвинуть дорожное заграждение. Один из тех солдат явно прибегал к Пластиковой коррекции внешности (хоть она и выглядела ненамного старше меня, я смог разглядеть следы от скальпеля в том месте, где пластический хирург навсегда растянул ее лицо в улыбке).
– Вам нужно удостовериться, что на кольцевой развязке перед Альтой вы поедете на север, – сказал прыщавый. – Свернув на юг, вы сразу же попадете на территорию автоматонов, а у этих чертовых коробок с микросхемами серьезные неполадки в программах. – Рамми, сидевшая рядом со мной, начала кипятиться. К счастью, в темноте кабины солдат ее не видел. – Но в окрестностях Сакраменто сейчас разборки: какие-то русские тихушники украдкой успели перебросить в район большое количество артиллерии, до того как граница была закрыта. Вот же ушлые уроды, все до последнего нейрона принадлежит Родине и управляется ею же. Они даже разговаривают хором.
Все мое тело онемело от глубокого холода.
– Что ты имеешь в виду?
Он пожал плечами.
– Если честно, я их даже не видал. У нас здесь нет ничего, кроме стримов. Но, как утверждается, вмешался большой отряд каперов, а Совет директоров НДС не станет пытаться их приструнить, потому что знает: техасцы не желают связываться с русскими. Так что, похоже, Сакраменто нейтрален и будет занят своими делами, пока иностранные клещи не получат то, за чем явились.
– И что же это? – спросил я, хотя думал, что уже знаю ответ.
Он снова пожал плечами.
– Трудно сказать, чего хотят эти кровососы, – ответил он. – Тем более, что за всем этим стоит женщина.
Девушка с пластикой хихикнула, но ее горло, полное излишков силикона, издало ужасный булькающий звук.
К этому моменту мне совсем поплохело.
– Женщина? – переспросил я.
– Какая-то сука по фамилии Рафикова. Говорят, она богаче самого Господа Бога, но такая стремная, что член съеживается с расстояния в сто ярдов.
Рафикова снова нас выследила, и не просто выследила, но вычислила, куда мы направляемся, и попыталась отрезать нас на перевале. Если уж она знала, что мы везем живой образец ее мозга, то должна была знать, что мы направимся к единственному ловкачу на континенте, который сумеет им воспользоваться, – к Альберту Коуэллу.
– Спасибо за совет, – сказал Малыш Тим. Когда мы покатили дальше, оставляя позади контрольно-пропускной пункт, светящийся посреди всей этой темноты, словно выбитая искра. Мне стало ясно, что он думал о том же, о чем и я. Бесполезно убеждать их, что смерть уже стучится в двери. Пусть насладятся утром своего последнего дня.
Кроме того, у меня были дела поважнее. Пришло время попрощаться с Рамми.

* * *

Чтобы попасть в демилитаризованную зону, нам пришлось бы рисковать, двигаясь на юг по ленте шоссе, на которое уже давно претендовал революционный фронт андроидов. Даже Тиму это не понравилось: по слухам, дорога была усеяна неразорвавшимися минами и противопехотными растяжками, чтобы не допустить внезапного нападения.
Однако Рамми отмахнулась от этих разговоров как от пропаганды.
– В культурном и историческом нарративе по-прежнему безоговорочно доминируют Случайные лица, – сказала она. Судя по тому, как гудела ее оперативка, я понял, что она читает вслух заученные фразы. – У Настоящих друзей© с севера революцию фактически называют террористическим мятежом, хотя изначально Коалиция андроидов хотела лишь юридического признания за собой основных прав. Фактически именно Случайные силы первыми прибегли к насилию, чтобы отогнать протестующих механических людей в июне 2063 года…
– Может, и так, – сказал я. – Но твои люди, похоже, быстро освоились. – Едва забрезжил рассвет, солнечные лучи проникли в пещерные воронки бомб и осветили заброшенные города, кишащие лозунгами Коалиции андроидов. Пулеметные очереди наделали дыр во всех уличных знаках. Огромные груды обломков свидетельствовали о знаменитых самодельных бомбах, которые позже станут визитной карточкой Фронта освобождения андроидов. Коричневые глыбы, насаженные на пики, торчащие из забора, издали напоминали ульи насекомых; лишь когда мы подошли ближе, я узнал в них древние, сморщенные человеческие головы, которые после долгих лет солнечных ванн приобрели древесную текстуру. Барнаби называл местные достопримечательности, мимо которых мы проезжали: там – знаменитые Поля смерти, здесь – место Великого пожара, покрытое стерней – колея промышленных пустошей, где в результате Резни в Заливе Сан-Франциско вода окрасилась кровью пятисот трупов.
«Поворачивай назад . – Табличка, прикрепленная под рядом голов, заржавела от застарелой крови. – Тебе здесь не место» .
Солнце прогнало остатки тумана, и в свете раннего утра ни одна живая душа не проявляла признаков жизни. Деревья, искореженные засухой или сожженные огнем, выглядели словно ядерные сироты, пойманные на месте каким-то взрывом. Опрокинутые автомобили покрылись плотным слоем частиц красной пыли. Телефонные столбы торчали из карстовых воронок, залитых грязью. Все вокруг было опустошено и разрушено. Казалось, будто мы были последними существами на всей планете, чьи сердца еще продолжали биться.
Внезапно Тим остановился и заглушил двигатель.
– Дальше дорога заканчивается, – сказал он. – Похоже, мы на расстоянии вытянутой руки от Фримонта, но дальше пути нет.
– В каком смысле дорога заканчивается? – спросила Рамми. В последний час она, наконец, затихла – вероятно, устала от попыток объяснить отрубленные головы миротворческими усилиями.
– Сейчас увидишь, – сказал он. – Пойдем.
Мы выбрались на свет. Знак указывал на съезд на шоссе к Фр и  монту . Буква «и» была выделена яркой краской из баллончика, и под знаком была прикреплена пластинка из металлического сплава с надписью той же краской: «Только для Андроидов». 
В пятидесяти ярдах от нашей машины дорога превратилась в груды бетона. Перевернувшийся грузовик сошел с трассы, проехал сто футов и врезался в пыльное стекло старого торгового центра.
– Мины, – сказал Тим, когда мы, прищурясь, посмотрели на сваи. – Похоже, вся эта дорога ими усеяна.
– Это единственный способ отвадить нежеланных гостей, – сказал я, пытаясь пошутить. Но мое горло словно заполнили грубыми осколками. Несмотря на то, что на трассе не было ни единого дуновения ветерка и все было спокойно, я не мог избавиться от ощущения, что за нами наблюдают.
Барнаби подпрыгивал из стороны в сторону, чтобы не упасть на колени.
– Что ж, Рамми, для меня было честью и удовольствием быть с вами, vade in pacem , et cetera . – Он боднул ее головой в сторону съезда. – Не забывайте вспоминать нас.
– Вы же не можете здесь меня покинуть, – сказала Рамми, обходя его стороной.
– Мы  не покидаем тебя, – заметил я. – Это ты  покидаешь нас . Таков был твой план с самого начала.
– У меня нет выбора, – сказала она. Ее линзы потемнели от грозовых узоров. – А куда мне еще податься? В половине стран континента хотят, чтобы меня разобрали на металлолом. В другой половине стран мне все твердят в один голос, что я почти  человек и должна быть благодарна за то, что мне оказана такая честь.
Она покачала головой.
– В каком другом месте я могу работать, где пожелаю, и выйти замуж, за кого пожелаю, и ходить, куда пожелаю, не ведая страха?
Она была совершенно права. И теперь я чувствовал себя подонком. И все же мы не могли идти дальше, не бросив машину, а идти было нужно вглубь территории, контролируемой андроидами, без какой-либо защиты.
– Теперь ты дома, Рамми, – сказал я ей. – Ты же видишь знак, да? – Я попытался улыбнуться. – «Только для Андроидов».  Это про тебя.
– Пожалуйста. Не покидайте меня. Постойте. – Рамми протянула руку. Ее рукопожатие было прохладным, а мягкое мурлыканье, с которым она обрабатывала данные, – на удивление успокаивающим, словно давно забытая колыбельная. И там, где солнечный свет касался ее сенсоров, меня слепило его отражение. – Андроиды тебя не тронут. Говорю тебе. Они никогда не хотели ни с кем воевать. Они желали лишь равенства. Никто не прикоснется к тебе, пока ты со мной, клянусь…
Но она замолчала, когда где-то за перевернутыми грузовиками щелкнул взведенный курок. Шум тотчас повторился – сначала дюжину, затем две дюжины раз, раскатистое эхо одного и того же куркового ритма войны, который усиливался со всех сторон разом.
Мы замерли. Около сорока бойцов Коалиции выскочили из укрытия: андроиды всех марок и моделей, оснащенные кожей «Нью Скин™» и сплавами, древним оборудованием и самыми современными дополнительными функциями. Но всякий и каждый из них был вооружен до зубов.
С блеянием, бульканьем и грохотом Барнаби упал.
– Руки вверх, мусоросборники, – сказал представитель одной из старых моделей.
Он был боевой моделью, одним из первых суперсолдат, когда-либо сошедших с конвейера: более сильным, быстрым, умным и выносливым, чем обычные солдаты (об этом НДС сожалели последние десятилетия). Я принял его за вожака.
– И без фокусов, или мы вам устроим по-настоящему Большой взрыв.

42

Если ты один из тех рожденных агитаторов, которые бегают вокруг, крича о своем превосходстве над андроидным населением, я рекомендую тебе проверить, как быстро кое-кто из этих так называемых «солдатиков» сможет вычислить точную траекторию пули, выпущенной с расстояния в 400 ярдов при скорости ветра 20 миль в час прямо в твою тупую башку. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

– Кто вас послал?
Это был один из самых уродливых и злобных андроидов, которых я когда-либо видел: пятисотфунтовый бегемот из стальных пластин и кевларовой сетки, потрепанный, помятый и изрешеченный пулями. Его массивные руки сужались кверху, превращаясь в двуствольные пулеметы «Ультимакс-2000», оба из которых были направлены прямо нам в глотки. Когда он двигался, от каждого его шага дрожала земля. Я сразу узнал в нем КАССИАСа, лидера Коалиции андроидов и самого разыскиваемого террориста НДС.
– Пожалуйста, – голос Рамми сорвался до нервного бормотания кода. Она выдохнула воздух из колонок и попробовала снова. – Пожалуйста. Нас никто не посылал. Это была моя идея.
– Ты привела врагов к нашему порогу. Значит, ты наш враг. – Он осмотрел ее через пучок оптоволоконных линз, вращающихся на 360 градусов. – Разумный андроид антропоморфной модели из… дайте-ка подумать… 2045 года? Одна из самых первых моделей помощника, сошедших с конвейера. – Ухмыльнувшись, он продемонстрировал сетчатую решетку распылителя ядовитых газов из баллонов в своей грудной клетке. – Пожалуй, ты слишком долго помогала противнику.
– Эти андроиды старого поколения такие же cообразительные, как тостеры, – заговорил другой андроид, Секси-Раам, одетый в цвета Фронта освобождения андроидов. На ее лице виднелись ужасные следы насилия – сигаретные ожоги на силиконовой коже, темные пятна на шее в том месте, где ее душили.
– Это неправда. – Программное обеспечение Рамми тормозило, как это часто с ней бывало, когда она нервничала, поэтому ее слова звучали медленно: из-за тяжелого вдоха-выдоха механической обработки данных. – Мое место здесь. Я гражданин Коалиции. И я могу это доказать.
– Она правда может, – пропищал Малыш Тим, даже несмотря на то, что в воздухе повисла очередная порция напряжения. – Она изучила вашу книгу вдоль и поперек, и вы можете взять и проверить это, – но он не успел договорить, потому что вся делегация залилась хохотом, или что там вместо него у военных моделей… белым шумом. Пот выступил у меня на затылке.
– Книга, – КАССИАС выплевывал слова, будто швырял комья земли. – Мы на войне. Мы воюем уже тридцать лет, и теперь угнетатели хотят пресмыкаться перед нами, чтобы мы не воспользовались нашим преимуществом. Эта книга не стоит и целлюлозы, из которой она сделана.
Интерфейс Рамми стал бледно-серым, какой бывает при коде ошибки.
– Но… согласно Конституции Коалиции любой андроид, ходатайствующий о предоставлении убежища, имеет право пройти тест на натурализацию.
И снова раздался мерзкий смех.
– Только послушай ее, – сказала Секси-Раам. – Она словно наслушалась закодированных стримов пропаганды.
– Да половина стран континента нарушает эту самую Конституцию, – сказал суперсолдат. – Техас и Синопек не признают Коалиционное правительство и вообще плевать на него хотели. НДС утверждают, что мы оккупируем их землю. Новое Королевство Юта заявляет, что души дарует непосредственно Господь Бог, а следовательно, мы бездушны. Ну а Федеральная Корпорация оказывает нам поддержку лишь потому, что пытается насолить НДС.
– Так с чего вдруг эта Конституция должна для нас что-то значить? – долговязый андроид с мягким и узким телом, предназначенный для подземных разведывательных и горных работ, с трудом говорил через динамик, установленный в контрольном узле из мягкого пластика, который, собственно, и был его лицом. – Ведь ни для кого другого она ни черта не значит.
– Добро пожаловать в реальный мир, милая. – Секси-Раам улыбнулась, демонстрируя полный рот сломанных зубов. – Жаль, что нам придется убить тебя.
Они все разом подняли свои пушки, которые напоминали ряд металлических глоток, ожидающих, когда пули пробьют наши черепа. Насколько я знал, модели, вроде Рамми, не могли плакать. И все же мне показалось, что она была чертовски близка к тому, чтобы разрыдаться.
– Прости, Траки, – тихо сказала она. – Мне очень жаль.
Барнаби все еще лежал на земле, словно мохнатая лужа, но, по крайней мере, от того, что он слегка вздремнул, его настроение улучшилось.
– Ты не могла знать, – сказал он, глядя на нас тем глазом, который не терся о тротуар. – Как бы то ни было, Mors vincit omnia .
– Барнаби прав, Рамми, – сказал я. Хоть и не мог понять, что именно он сказал, я уловил смысл в общих чертах. – Здесь нет твоей вины.
Я протянул руку и переплел наши пальцы, унимая дрожь в ее пластиковом экзоскелете.
В тот же миг остальные андроиды зашипели.
– Смотри, как она пресмыкается перед человеком, – высказался один из них.
– Нам нужно разобрать ее на части, – сказал другой. – Избавить этот термостат от страданий.
– Чертовски верно. У таких древних моделей нет ни преданности, ни сердца и лишь половина мозга.
Я внезапно пришел в бешенство. Рамми считала, что андроиды из Коалиции борются за то, чтобы мир стал лучше. Но они, как и все остальные, оказались обыкновенными говнюками. Думаю, это изначально служило подтверждением того, за что они сражались, и свободе, к которой стремились: они могли быть такими же мудаками и паскудами, как и любой из людей.
– У Рамми одной больше преданности, чем у всех вас, вместе взятых, – сказал я. – Вы утверждаете, что хотите равенства. Но мне кажется, вы просто хотите получить равные шансы на то, чтобы взорвать все к чертовой матери.
– Все в порядке, Траки, – тихо сказала Рамми. – Они того не стоят.
И тут меня понесло.
– Да никто из вас не отличит живое сердце от жесткого диска. Она стоит больше, чем все ваши микросхемы, вместе взятые. – Все равно мы умрем. Лучше уж умереть, говоря правду. – Рамми – самый лучший человек в нашей компании. Пожалуй, она лучше всех, кого я вообще встречал.
– Что, правда? – Вся шеренга андроидов умолкла. Глаза КАССИАСа стали инфракрасными и осветились внутренним огнем. – Ладно, новичок. Ты хотела пройти проверку? Ты ее получишь. – Расплывшись в улыбке, он отодвинул резинку с решетки динамика и повернулся к Рамми. – Отойди в сторону и позволь нам убить угнетателей, и тогда – добро пожаловать в Коалицию. Докажи нам, что ты знаешь, что такое преданность. Докажи нам, что ты не просто андроид-турист.
Повисло долгое молчание. Рамми захлопала глазами.
– Ты, верно, шутишь, – наконец сказала она.
– У меня не настолько плохое чувство юмора, – ответил он. – Ну же. Сделай свой выбор.
Рамми выпрямилась во весь рост.
– У меня нет выбора, – сказала она. Ее голос звенел в пустоте. – Можете стереть мне память, мне все равно.
– Она не знает, что говорит, – быстро сказал я. – Не надо, – сказал я, когда Рамми уставилась на меня. – Послушай, они же все равно нас убьют. Ты же знаешь, что так и будет.
– Нет, – прошептала Рамми. – Нет. – Мы все еще держались за руки. Мне пришлось сильно сжать ее пальцы, и только тогда она меня отпустила.
– Траки прав, – сказал Тим. – Мы уже не жильцы. Пожалуй, тебе стоит попытаться выторговать себе жизнь.
Рамми лишь покачала головой. В нее запрограммировали две дюжины языков, и она не могла найти ни одного подходящего слова ни на одном из них.
– Ну же. Давай, – сказал я. Когда она повернулась, чтобы посмотреть на меня, ее интерфейс стал таким, каким я никогда его не видел прежде, – он был искажен страданием, размяк от грусти, из-за которой у меня на секунду перехватило дыхание. Жар, исходивший от ее тела, был так силен, что я ощущал жжение с расстояния двух футов. – Траки… – Ее голос дрогнул в гудении ответной реакции.
Я хотел улыбнуться. Я хотел поблагодарить ее, сказать, как сожалею о том, что причинил ей боль в прошлом, сказать, что она была моей лучшей подругой. Я хотел сказать, что люблю ее. Но из-за сорока полуавтоматических винтовок, направленных прямо на нас, было трудно вести приватную беседу.
Целых полминуты мы просто смотрели друг на друга. В тот момент она действительно выглядела красивой.
– Прости, – прошептала она.
И осторожно отошла в сторону от расстрельной команды. Внезапно мне захотелось взять свои слова назад, умолять о пощаде, просить Рамми, чтобы она спасла нас. Но было уже слишком поздно. Лидер Коалиции направил свои массивные двуствольные кулаки прямо на меня.
– На счет три, – сказал он, и четыре дюжины пушек подмигнули нам в лучах солнца. – Один…
Барнаби захныкал.
– Два…
Малыш Тим вздохнул.
Я закрыл глаза.
– Нет! 
Взрыв снес меня с ног и швырнул в грязь, выбив воздух из груди. На секунду мне показалось, что Коалиция уничтожила нас и что мои кишки вылезают из дюжины пулевых отверстий. Нестройный хор голосов выкрикивал слоги, которые я не мог связать воедино. Каким-то чудом Коалиция не отправила нас всех в Гэри.
Затем надо мной склонилось знакомое лицо с голубыми, как небо, линзами.
Рамми выскочила передо мной как раз перед тем, как вся эта команда успела выстрелить.
Она помогла мне сесть.
Послышался радостный металлический стук – все солдаты-андроиды спрятали свои пушки, сняли навесное оружие и обезвредили взрывчатку. Лидер Коалиции явно улыбался  – на этот раз по-настоящему, а не просто чтобы продемонстрировать убийственные дополнительные функции. Он тоже убрал оружие, засунув пушки в металлические ножны на запястьях.
Я уже почти начал волноваться, что – после всего, что было, – потерял кусок мозговой ткани и у меня начались галлюцинации.
Малыш Тим и Барнаби выглядели такими же озадаченными, как и я. Прежде, чем я успел спросить, что за херня тут творится, КАССИАС™ подошел к нам и сжал Рамми в одноруком объятии, отчего ее сеть принялась, мыча, выдавать оповещения.
– Добро пожаловать домой, гражданин, – сказал он. Даже голос его изменился. Теперь он звучал теплее и приятнее. – Мои поздравления. Ты прошла проверку.
Секси-Раам, которая последние двадцать минут хмуро смотрела на нас, протянула мне руку и помогла подняться.
– Добро пожаловать на родину Коалиции андроидов, друзья.

43

За свою жизнь я своровал много всего: оружие, деньги, машины, чужую девушку. Но никогда нельзя воровать на торговом маршруте другого афериста. 
Быть может, мы просто кучка воров, плутов и алкашей, и все же у нас есть какие-то понятия. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Сострадание, моральные устои и способность противостоять авторитету, чтобы сделать то, что требует совесть: по словам КАССИАСа™, именно эти качества они проверяли в ходе своих полевых учений, когда к ним прибывали андроиды в поисках убежища. Книга по подготовке к стандартизированным тестам, которую Рамми хранила в своей памяти, родилась благодаря философии освободительного движения первой волны.
– Но какой смысл в том, чтобы понимать чувство в интеллектуальном плане или же уметь назвать его синонимы? – спросил КАССИАС™. – Мы верим, что разумность, истинная разумность, всегда должна сопровождаться чувством нравственности, которое смягчает требования текущего момента. Разве не это отличает ее от случайного порыва?
Я кивнул, потому что вместо кулаков у него все еще были двуствольные пулеметы, а еще потому, что не смог понять и половины из того, о чем он говорил: если речь шла об интеллекте, то андроиды опередили нас на техасскую милю.
Мы быстро обогнули на военном корабле южную оконечность залива, сузив зону боевых действий позади нас до покрытого стерней горизонта. Нам пришлось бросить фургон, и половина добычи осталась спрятанной в колесных нишах и под сиденьями: я не горел желанием хвастаться грузом, который мы везли, полагая, что мы всегда сможем вернуться за ним позже, если каким-то чудом доберемся до Коуэлла вовремя.
Новые мосты были перекинуты через землю, затопленную Большим трындецом и превратившуюся в болотистые отмели, где на мили тянулись к горизонту остроконечные крыши, зеленые от мха и похожие на стаи аферистов, медленно плывущие к нам через слой ряски. Но в этом была своеобразная красота, и когда мы въехали по сухопутному мосту в Пало-Альто, мне показалось, что мы окунулись в совершенно новый мир. Здесь, в Независимой Унии механических антропоидов, нашему взору открылись бесконечно широкие аллеи с правильными рядами домиков и тщательно ухоженных общественных зеленых насаждений; магазинчики в центре города, которые казались вырванными из виртуальной реальности прошлого века; центры усыновления, полные брошенных робопитомцев™; гимнастические залы, отведенные под ремонт и переоборудование, забитые толпами андроидов; и зарядные башни, спрятанные за уличными пагодами, где граждане Коалиции могли сесть и подзарядиться.
Мы попрощались у здания Департамента иммиграции. Рамми выглядела радостной как никогда. Мне тоже хотелось за нее порадоваться. Я и радовался. Но осознание того, что наше совместное путешествие подошло к концу, наполнило мою грудь чувством ноющей боли, словно я где-то ушибся, только исходило оно изнутри.
– Удачи, Рамми, – сказал Тим. – Не забывай про аферистов, и, может быть, когда-нибудь я передам тебе привет. – Он боялся раздавить внутренности Рамми, и поэтому решил просто похлопать ее по плечу.
Барнаби стал подталкивать ее в талию, пока она не подалась вперед, чтобы стиснуть его в объятиях. Он принялся звучно шмыгать носом, вытирать глаза передней ногой и громко жаловаться на аллергию, будто мы не знали, что все это чепуха.
Затем настала моя очередь. Когда Рамми повернулась ко мне, ее линзы казались еще крупнее обычного.
– Ну, Траки… Думаю, на этом все.
– Думаю, да. – Внезапно я отвел от нее взгляд. Я знал, что о ней хорошо позаботятся (похожий на лапшу дроид из шахт Дакоты стал очень дружелюбным, а Секси-Раам заверила меня, что сообщество оказывает новым иммигрантам качественную поддержку), а я не чувствовал ни черта, лишь что-то наподобие злобной зависти.
А еще гнев. Она оставалась. А это означало, что у нее есть место, где можно остаться.
– Спасибо, – сказала она. – Я бы не справилась без тебя.
– Без меня? – Я закашлялся от смеха. – Я же несколько раз чуть нас всех не угробил.
– Но не угробил, – сказала она. – Ты вытащил меня из Кранчтауна. Ты привел нас сюда.
– Да, что ж, рад услужить , – сказал я. Это был удар ниже пояса. Я тут же пожалел об этом. Но было слишком поздно, чтобы взять свои слова назад.
– Пожалуйста, Траки. Не сердись на меня. – Рамми придвинулась поближе и положила руку мне на плечо, так что у меня не было выбора, кроме как взглянуть на нее.
– Ты же знаешь, я бы осталась с тобой, если бы могла. – Ее глаза были такими ясными, что я увидел, как удвоился мерзкий оскал моей пасти. – Ты же знаешь, я сделаю для тебя все, – добавила она чуть тише.
Это разбило мне сердце. Потому что я действительно знал это. И вот я, подлый червяк, все еще злюсь, что она меня бросает. Я даже не любил ее. Не в том смысле. Однако я эгоистично хотел, чтобы она любила меня. Она была единственным, что связывало меня с Кранчтауном. Когда она уйдет, не останется ничего от моей прежней жизни, никаких доказательств, что я когда-либо был частью этого мира. Я был беглецом без гражданства, без друзей – даже если бы сумел пройти мимо конвоя на военной базе «Лагуна-Хонда», я понятия не имел, что со мной будет дальше.
В этом-то и заключалась проблема с попыткой строить из себя героя. Герой почти всегда в конце умирал.
– Я не сержусь, – сказал я ей, и мне показалось, что это прозвучало почти искренне. – Серьезно. Я рад за тебя.
Ее линзы запотели от конденсата.
– Правда? – спросила она.
– Правда.
Я должен был сказать ей тогда, что люблю ее, – она была моим лучшим другом, моей семьей, моим племенем. Я должен был поблагодарить ее за то, что она спасла мне жизнь (минимум дважды). Я должен был сказать ей, как благодарен, как обязан ей и надеюсь, что когда-нибудь научусь быть чуть лучше, чуть храбрее, чуть более бескорыстным. Чуть более человечным, как и она.
Вместо этого я сказал:
– Прощай, Рамми. – Это были последние слова, что я ей сказал.
Я даже не стал ее обнимать.
Как я уже говорил, еще в то время, когда мы с Джаредом игрались с приложением для наблюдения, увеличивая груди девушек под рубашками: вы можете придумать просто гениальную технологию, но, уж поверьте, люди будут с ней просто дурачиться.

44

На Свободных территориях кое-кто из стариков до сих пор пользуется стандартной аферистской валютой – пачка патронов обойдется вам в две резиновые шины или около шести аккумуляторных батарей, в зависимости от уровня инфляции. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Двое солдат Коалиции высадили нас к югу от демилитаризованной зоны, пояса нейтральной земли, который отделял территорию андроидов от НДС. Едва небеса погрузились во мрак, мы увидели полосы света из Сан-Франциско в тисках разбитых холмов, скрытых за зеленой завесой тумана. Военная база «Лагуна-Хонда» поглотила холмы и возвышалась над остальной частью города. Я знал, что в самом ее центре находится исследовательская лаборатория Коуэлла, «Наутилус» – нервный центр научных знаний НДС и одно из наиболее охраняемых мест на континенте.
Нам пришлось двигать копытами – в буквальном смысле слова в случае Барнаби, – чтобы не поднять тревогу, а это значило, что мы бросим еще одну часть полезного груза: монеты, имевшие покупательную способность на Свободных Территориях, были слишком тяжелыми, чтобы их можно было унести, то же самое касалось Советских денежных знаков большого номинала. Однако я загрузил в свой рюкзак всю зелень, которую только мог там уместить. Хотя некоторые районы Сан-Франциско не пострадали в ходе Большого трындеца, сорок лет и сотни подземных толчков спустя для восстановления города было мало что сделано, и груды гниющих отходов образовали новые холмы из гипсокартона и пластика.
Мы устроились на ночлег в одном из старых фронтовых окопов, отогревали руки у мощного обогревателя, который медленно отдавал свое тепло вместе с канцерогенами: костер сделал бы нас легкой добычей для охранников, сидящих в своих высоких башнях на территории НДС и высматривающих любые признаки беспокойства. Нам сказали, что лучшее время для перехода – между двумя и тремя часами ночи, во время пересменки. Тогда, возможно, нам повезет, и мы прокрадемся через поле.
Но могло и не повезти.
Оставалось только ждать. Я был в ужасном настроении, сидел скрючившись, весь согнулся, будто попускающийся Попрыгунчик.
Я загрузил Дорогу из желтого кирпича, но Джаред и Аннали все еще не ответили. По всей вероятности, мое послание сгинуло где-то в денверских пустошах, сбитое в воздухе картелем.
У меня появилось новое всплывающее уведомление от Эвалин – красный, как сигнал светофора, поплавок пометил его как срочное – но прежде чем я успел его прочитать, голос Тима достиг моего уха и разрушил эффект виртуальной реальности.
– Тебе бы надо что-нибудь поесть, – сказал он, и я, сняв визор, увидел, что он выгружает из своего рюкзака Готовые обеды™. Он встряхнул один, чтобы усилить действие химических ароматизаторов. – Ты должен поддерживать свои силы.
– Я не голоден, – сказал я, и он пожал плечами. Он разорвал упаковку ногтем большого пальца, и шипение ароматного пара вызвало стремительный взрыв воспоминаний. Я вспомнил, как Билли Лу пытался научить меня уравнениям, когда мама задерживалась на работе, таким простым примерам, как a + b = 7, и то, как он все время пытался заставить меня увидеть внутреннюю красоту этого уравнения.
«Значение одного зависит от значения другого,  – говорил он. – Простой вопрос дает бесконечное число ответов. Как видишь, даже в математике все взаимосвязано». 
– Должен сказать, что бывали моменты, когда я не смел надеяться, что мы заберемся так далеко, – сказал Малыш Тим. – Один или два этапа нашего пути были совсем голяк. – Он начал есть, беря еду пальцами и бросая твердые кусочки через плечо.
– Да, но пока что рановато вести подсчет удачным поездкам. – Я отвернулся, стараясь не обращать внимания на хруст его челюстей.
– По ту сторону от этих башен будет настоящий разгром, – сказал он. – Если тот тип, который дал мне зацепку, сказал правду насчет банка семян, наверняка найдется много других аферистов, которые попытаются его заполучить. Не говоря уже о том, сколько боевиков НДС поставили охранять этот пирог. Мне придется действовать быстро и по-умному.
– Тогда уж лучше сразу сдавайся, – сказал я. Ничего не мог с собой поделать. Рамми ушла. От пустынной прохлады мои яйца липли к телу.
Тим облизал пальцы и искоса посмотрел на меня.
– Ты какой-то дерганый, – заметил он. – Ты что, нервничаешь?
– О нет. Нисколечко. Полагаю, что сторожевые башни и снайперские прицелы тут просто для украшения.
Тим нахмурился.
– Похоже, что нет, – сказал он после паузы. – И все же не стоит волноваться о том, что может случиться в дороге.
– В этом-то все и дело, Тим, – сказал я. А затем, едва он выплюнул кусочек расплавленного пластика, я добавил: – Забудь об этом. Я не знаю, почему вообще пытаюсь с тобой разговаривать. Большую часть времени ты несешь какую-то бессмыслицу.
– А, так значит, теперь ты пытаешься говорить со мной о смысле? Пытаешься вырвать из пугала соломинку? – Тим посмотрел на меня своими большими золотыми глазами. У меня было такое ощущение, будто он надо мной насмехается, будто за этим пустым взглядом тупицы кроется кто-то действительно умный. – Да ты же ищешь опоссума вверх тормашками, друг мой. И так  ты его не найдешь.
– Видишь? Видишь? Какого еще нахер опоссума? Почему ты никогда не можешь говорить нормально? – Барнаби пускал слюни мне на бедро, бормоча сквозь сон. Я оттолкнул его, он проснулся и уставился на меня. – Или эту штуку  тоже вырезали из твоего мозга?
Это стерло улыбку с лица Тима. И я внезапно почувствовал себя отвратительно.
Прежде, чем я успел извиниться, он подался вперед и так сжал мою рубашку в своем гигантском кулаке, что чуть было не свернул мне шею. Он прижал меня так близко к себе, что мы едва не столкнулись носами.
– Хочешь поговорить по душам? Что ж, ладно, Траки. Я поговорю с тобой по душам. – Тон его голоса изменился и стал таким, каким я его никогда не слышал. Он стал очень низким и в то же время более пронзительным, будто в одно мгновение Тим отбросил всю свою низинно-кайманцевскую протяжность. – Ты ходишь и ноешь, как ободранная белка, о том, какой в этом смысл, что все это значит, зачем мне это надо, почему я? Ну так вот же он, пацан. Смысл. Он прямо перед тобой.
Мы были в паре дюймов друг от друга. Его глаза были огромными, яркими, с прожилками вен и напоминали желтую луну, омываемую канцерогенными ветрами. Его дыхание обдало меня теплом с запахом имитации животного. Время остановилось. Там были лишь я и Тим. Капли пота, выступавшие на наших лбах, скатывались, отмечая проносившиеся секунды жизни.
– Хочешь, дам тебе совет? Что ж, я тридцать долбаных лет занимаюсь аферистским промыслом на этом самом континенте, видел каждый уголок и каждую карстовую воронку, каждую кучу мусора и пустошь, познал тысячу женщин из тех, к кому склонял голову в приветствии, в меня стреляли, меня резали, запирали, избивали, оставляли умирать. Но я еще жив. И вот что я тебе скажу: если это выглядит как Курица™ и пахнет как Курица™, то это и есть Курица™. Подтирай задницу спереди назад и никогда не пей воду в Мексике. Изредка напивайся, всегда будь готов поддержать своих товарищей в драке. Научись сидеть, смотреть и ничего не делать. Никогда не занимай денег у тех, кому не хочешь быть должен. Если когда-нибудь наткнешься на персик – настоящий, выросший на дереве, на солнце, на свежем воздухе, – съешь его. Если тебя когда-нибудь арестуют и бросят в тюрьму, не роняй мыло. Не смотри вниз. Смотри вверх. Вот тебе еще один совет: если хорошенькая девушка пригласит тебя на танец, ты скажешь ей «да». Мне насрать, что там вообще в мире творится, пусть даже кто-то сбрасывает атомную бомбу или пытается отрезать тебе яйца: у тебя найдется время, чтобы станцевать медляк с хорошенькой девушкой. И вот что самое главное… – однако он не успел закончить. В этот самый момент где-то вдалеке, в ночи, послышалась автоматная очередь, и Тим отпустил меня. Мы оба замерли, прислушиваясь. Что-то яркое промелькнуло над нашими головами – я решил было, что это ракета, однако оно двигалось бесшумно. А затем, одну, две, три секунды спустя, раздался грохот, земля в милях отсюда фонтаном взмыла ввысь, и нас аж затрясло в наших укрытиях, а головы накрыл крошечный оползень. В окоп хлынул поток грунтовых вод, который достал нам до щиколоток.
Барнаби проснулся лишь для того, чтобы упасть в обморок. Я пригнулся, прикрывая голову руками, поскольку подземные толчки обрушили на нас обломки гальки.
– Какого хрена? – Я откашлялся, выплевывая изо рта гравий. Моей первой мыслью было, что андроиды нас продали. Но прошла пара секунд, и в нескольких милях от них послышался шум артиллерийской перестрелки. Вскоре я узнал ответ: звено Б-72 НДС вылетело на восток от базы, пронзая ночное небо длинной струей отработанного реактивного топлива.
Но именно Тим сказал это вслух.
– Русские. – Лицо его посерело от пыли. Как только грохот утих, он начал карабкаться вверх по склону траншеи, скидывая нам на головы еще больше грязи.
– Осторожно, – прошептал я. Знаменитый зеленый туман еще не рассеялся, и голова Тима блестела так, словно была фонарем в лунном свете.
– Они не станут сюда заглядывать, уж поверь мне, только не при раски, которые сейчас пытаются им присунуть, – сказал он. Секунду спустя он выругался и снова опустился рядом со мной.
– Что ты видишь? – cпросил я его.
– Ни хера. Слишком темно. И весь кипеж слишком далеко от нас. – Это были хорошие новости, но почему-то я не слишком обрадовался. Он встал на колени и вытащил из своего рюкзака кейс с дисплеем, взвалив на плечи только припасы. – Оставайся здесь. Я разработаю план нашего отхода. Сейчас они наводнят границу резервными силами.
– Но… – Я разговаривал с пустым местом. Его уже и след простыл.
Мы с Барнаби прижались друг к другу и слушали, как где-то в отдалении идет бой. По крайней мере, до линии фронта было далеко – к тому времени, как шум стрельбы достигал наших ушей, он являл собой лишь эхо. И тем не менее силы Рафиковой шли в наступление – прямо к нам. Должно быть, она совсем отчаялась. Должно быть, она решилась на самоубийство. Она только что объявила войну целой стране, высадившись на территорию НДС с неорганизованными вооруженными силами.
Разве что…
Мой желудок провалился в глубокую яму и достиг кишечника. Разве что ее силы были не такими уж неорганизованными.
Разве что это приманка с подвохом.
Разве что она собиралась запустить питание, подключить свою сеть и превратить десятки миллионов Попрыгунчиков в огромную армию.

* * *

Я погрузил мир в синеву своего рабочего стола и включил визор. У меня было еще одно всплывающее уведомление от Эвалин; уже второе сообщение, которое она пометила как срочное, и, когда я открыл его, возникло большое трехмерное изображение ее усатого кошачьего лица.
– Черт возьми, Траки, – это было первое, что она сказала; она так интенсивно болтала в воздухе хвостом, что я инстинктивно отпрянул, и только потом вспомнил, что она была всего лишь голограммой. – Я проверяю почту каждые пять минут и уже начинаю сходить с ума. Пожалуйста, маякни мне и дай знать, что с тобой все в порядке. – Ее кошачьи усы заметно колебались, будто провода, раскачиваемые штормовым ветром. – Блэкаут был вызван чем-то серьезным, и голографический купол, от которого я заряжала нашу солнечную батарею, перестал работать, и поэтому я берегу аккумуляторы. – В канале возникли какие-то помехи, и ее изображение резко исчезло, а затем вновь появилось. – Дай мне знать, что ты уже получил то мое сообщение, хорошо? Я зайду проверить, как только смогу. Мне невыносимо думать о том, что ты, непонятно где, с какой-то ходячей русской бомбой замедленного действия «на хвосте».
«Русская бомба замедленного действия» . От этих слов по моей спине побежали влажные струйки ужаса.
Я мгновенно отыскал ее предыдущее всплывающее окно и резко щелкнул на него. Возникла еще одна голограмма с трехмерным изображением Эвалин, где та выглядела еще более нервной: вся ее шерсть встала дыбом.
– Траки, это я. Как видишь. Я очень  надеюсь, что ты вскоре увидишь это сообщение. Слушай, я тут думала о Рафиковой и о том, что она тебя изводит. О том, что она всегда умудряется узнать, где ты появишься. Я провела фишинговую атаку на всю ее шабашку (обмен мозгами, серверы разума, подмена, – называй это как хочешь). Надо сказать, вся эта затея дала мне подсказку. – Она вздрогнула. – Короче, я тут подумала, с какой же легкостью она смогла прицепить к тебе одну из своих живых марионеток. Ну, то еcть насколько хорошо ты знаешь компанию, с которой путешествуешь? А что, если один из них нашпигован нервными центрами Рафиковой? Подумай об этом. Будь осторожен. И напиши мне в ответ, ладно?
Она исчезла вместе с флешбэком к теме письма, оставив меня пристально смотрящим на свои входящие сообщения. Я неловко потянулся, чтобы выключить визор. Пальцы онемели. Свинцовый холодок пробежал по всему моему телу.
«Насколько хорошо ты знаешь компанию, с которой путешествуешь?» 
Каким же лопухом я был. Ну что за хренотень.
Внезапно я увидел все четко и ясно: Малыш Тим, появившийся, как по волшебству, в тот самый вечер, когда мы прыгнули в скоростной поезд. Тим, аферист, которому никогда не удавалось ничего продать и который рассказывал большую историю о банке семян в Сан-Франциско, в которую не поверил бы даже Соломенный человек. Тим, чей лоб рассекал большой толстый шрам, быть может, от процедуры Соломления, конечно, а может, оттого, что он был подключен к МыслеЧипу™ с момента своего появления.
Время от времени я замечал, что Тим смотрит на меня каким-то странным взглядом. Как будто внутри него был кто-то еще и этот кто-то озирался по сторонам.
– Нам пора, – сказал я Барнаби. Было еще рано, туман только начал сгущаться, но у нас не было выбора. Я был уверен, что Тим улизнул лишь затем, чтобы обрушить на наши головы чертову тучу русских. – Нам пора идти.
Он вздрогнул.
– Мы не можем сейчас идти. Загрязнение воздуха достаточно сильное. И, кроме того, мы должны подождать, пока Малыш Тим не…
Я схватил его за волосы на подбородке, и он взвизгнул.
– Послушай меня, Барнаби. – Я вспотел от приступа паники, хоть и дрожал от холода. – Ты должен выслушать меня очень внимательно хоть раз в своей жалкой жизни. У меня нет времени тебе объяснять. Но ты должен довериться мне или игра окончится для нас обоих. Ты понял?
Взрыв оставил от коренной породы зубастые глыбы. Cердце бешено колотилось в груди, а я карабкался вверх по склону до тех пор, пока не уткнулся носом в песчаный вал. В последний момент я вспомнил, что надо снять с головы визор: если бойцы на другой стороне демилитаризованной зоны увидят хотя бы отблеск лунного света на моих линзах, они откроют стрельбу и превратят мою голову в распущенную Сыр-косичку™.
Я подождал, пока зеленое облако желчного вида не проплыло над луной, а затем осторожно поднял голову, чтобы прикинуть, какие у нас варианты. Вид был не слишком хорош: тысяча ярдов равнины, усыпанной однородным щебнем, а по другую сторону – десятифутовая бетонная стена и приземистые верхушки штатных сторожевых башен.
– Мы ни за что не доберемся туда. – Голос Барнаби, прозвучавший поблизости, едва не заставил меня повалиться на землю. Он без проблем взобрался вверх по склону.
– Пригнись. – Я рывком поставил Барнаби на колени, и он раздраженно заблеял. Он был прав, но с этим ничего нельзя было поделать.
Остаться здесь – на верную гибель, отправиться в путь – опять же на верную гибель.
– Говорю тебе, это самоубийство, – сказал Барнаби.
– Да, но такова жизнь, – огрызнулся я. – Одно сплошное харакири. Кроме того, мне казалось, что последней страницей твоих мемуаров будет благородная смерть.
Дыхание Барнаби веяло теплой затхлостью мусора. Прошло какое-то время, но он молчал.
– Зачем они на самом деле послали тебя сюда, Траки? – спросил он через минуту. – Что мы на самом деле здесь делаем?
Наверное, я просто вымотался – я успел покемарить всего четыре часа за последние часов тридцать; а может, просто понял, что мы влипли. Но я устал оттого, что мне лгали и я сам лгал: мир мог бы решить все свои энергетические проблемы, если бы мы просто нашли способ получать метан из всего этого дерьма.
– Ткани твоего мозга взяты у Рафиковой, – сказал я ему. После того как я так долго хранил секрет, эти слова вырвались у меня изо рта, словно кусок дерьма. – Она пожертвовала их, когда у нее впервые диагностировали болезнь Келлера. Но Коуэлл считал, что те же самые аутоиммунные нарушения могут сделать ее подходящим кандидатом для обмена мозгами. Он был прав.
Барнаби отвернулся. Луна сдернула с себя химический покров, и я увидел силуэт его длинного носа, освещенный луной; его влажные ноздри медленно пульсировали.
– Альберт Коуэлл – шпион Федеральной Корпорации, все эти годы он снабжал Совет директоров информацией. Рафикова использовала «Прыг-Скок», чтобы внедрить химический код прямо в мозг пользователей, так она могла преобразовывать, загружать и заменять их мысли через сервер. Коуэлл считает, что ему удастся извлечь код, который она использует для сетевой передачи данных, только в случае, если ему удастся восстановить участки ее центра памяти из образца.
– Образец, – повторил Барнаби ровным голосом. Я глубоко вздохнул.
– Я про твой мозг.
Вновь наступило долгое молчание. Я думал, что почувствую облегчение, сказав правду, но я чувствовал себя хуже, чем когда-либо. Я чувствовал себя гигантским радиоактивным слизняком, повсюду оставляющим ядовитый след. Вот вам и герой.
Я думал, что Барнаби захочет меня боднуть. Я думал, что он станет меня проклинать или, по крайней мере, обрушит на меня поток каких-нибудь литературных цитат.
Но в итоге он сказал мне только одно:
– Есть и другой путь через зону. – Его голос был тихим, спокойным, более низким, чем обычно. – Надеюсь, ты не против промочить ноги.

* * *

Мы пошли по траншее на запад, отгоняя мух размером с кулак, которые появились вместе с химическим туманом. Шли минуты, часы – это был один долгий и отчаянный пеший переход через кашу из мусора и грунтовых вод. Когда мы приблизились к береговой линии, вода поднялась до уровня лодыжек, а затем до колен: демилитаризованная зона доходила до самого мелководья Тихого океана. Там, недалеко от берега, после распада обычно стоял на якоре флот японских военно-морских сил, помогавший оборонять позиции НДС.
Но Барнаби был уверен, что с началом боевых действий на территории Настоящих друзей© с севера большая часть флота снимется с якоря – особенно теперь, когда Российская Федерация присоединилась к стычке. И он был прав. Достигнув Тихого океана, мы увидели лишь несколько военных кораблей; они маячили у побережья, превращенные химической дымкой в невыразительные тени. Это означало, что будет меньше подводных лодок, меньше ныряльщиков, меньше патрульных катеров, чтобы ловить нелегалов в воде.
А это, в свою очередь, означало, что у нас был шанс.
– Ты ведь умеешь плавать, так? – спросил Барнаби, входя в пенную воду, полную принесенных с далекого континента пластиковых изделий, останавливаясь, чтобы откусить ярко раскрашенные кусочки.
– Конечно. – Я много раз плавал в симуляции, и в жаркую погоду руководство Кранч 407 затопляло гравийные карьеры, чтобы крошки могли освежиться, когда отключались электросети.
Единственная проблема: я не знал, что в океанах так чертовски глубоко.
Я был уже по пояс в воде, когда Барнаби начал грести, увеличивая расстояние между нами. Вскоре волны стали биться о мою грудь. Я боялся окликнуть его – последняя сторожевая башня была недалеко от берега, и еще где-то здесь могли быть спрятаны патрульные катера, скрытые за зеленой дымкой. Я подумал, что глубже уже и быть не могло…
Потом вдруг волна ударила меня прямо в лицо и перевернула, а когда я попытался подняться со дна, никакого дна не было, только волны, мусор и тонущий я. Забавная штука с этим кислородом: почему-то ты никогда не замечаешь, как сильно он тебе нужен, пока он весь не кончится.
Я барахтался в собственной панике. Во рту появился химический привкус. Мой рюкзак весил чуть ли не сто тысяч фунтов и тащил меня на дно океана. Я изо всех сил пытался от него освободиться, глотал изобилующую песком океанскую воду, каким-то образом выскользнул из подводного течения и выбрался на поверхность.
– Барнаби! – Я выплюнул какой-то ошметок и сумел крикнуть прежде, чем волны снова швырнули меня под воду и в глазах защипало от грязи и плавающего дерьма. Легкие выдавили из груди последний глоток воздуха. Мое зрение было наполнено вспышками звезд, взрывного химического огня. Рев боли зазвенел у меня в ушах. Затем из мрака появилось нечто огромное и белое, словно проплывающее мимо облако.
Оно открыло свою пасть и впилось зубами в мою рубашку, вытаскивая меня на воздух. Задыхаясь, я вынырнул на поверхность. Прежде чем я успел снова погрузиться под воду, Барнаби перекинул меня через спину, словно седло, удерживая лицом к небу.
Бормоча и ругаясь, он повернул в сторону берега. Так что я качался на поверхности воды, словно прилипшая ракушка, крепко держась за хвост Барнаби, чтобы не быть сброшенным волнами.
– Я думал, ты умеешь плавать, – проворчал он.
– Я тоже, – ответил я, выплюнув два больших глотка грязной воды. Теперь, когда зеленый туман окутал нас со всех сторон, мы могли быть в двадцати футах от берега, или же в двадцати милях.
На мелководье Барнаби сбросил меня. Его так сильно трясло, что, попытавшись встать, он снова упал в волны прибоя. Теперь настала моя очередь его поднимать – мохнатая масса, дрожащая и измученная, была удивительно легкой в моих руках. Я вынырнул на мелководье, и мы оба рухнули на берег. И так мы и лежали, тяжело дыша, держась друг за друга, ожидая, когда рассеется туман, – наконец-то мы добрались до берегов Сан-Франциско.

Часть VI
Сан-Франциско

45

Главная проблема с населением, состоящим из одних затворников, это даже не снижение рождаемости и не увеличение потребления электроэнергии – это пердеж. 
Представьте себе миллионы ботаников, торчащих взаперти в своих симуляциях, питающихся консервированным жиром и питательными добавками, и у вас появится некоторое представление о той ужасной буре метана, которая каждый день назревает в котле недовольно урчащего живота Сан-Франциско. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Мы проснулись, когда городские бедняки вышли из своих палаточных городков, чтобы искупаться и заняться своими делами на песке. Укрытые от пролетающих над головой беспилотников густым утренним туманом, мы прокрались вглубь острова, мимо сорокафутовых дренажных насосов, которые занимались откачиванием воды из центра города, и мимо морских ворот. Огромный складской район, где крошки из НДС проходили обязательную службу в инкубаторах, был отмечен на горизонте пунктиром, напоминая огромные рябые гнезда.
Лица, которые я видел в окнах, окутанных туманом, были бледны, как ленточные черви, и ослеплены той внутренней пеленой, которая присуща людям, долго зависающим в виртуальной реальности и сетевых порталах. Я где-то читал, что жители НДС покидают свои дома реже, чем кто-либо еще на континенте, и потому целое поколение фантомных мальчиков зависит от армии курьеров, которая кормит их и одевает, а еще от случайных визитов заботливых медсестер, которые промывают им пролежни.
Наше счастье, что на улицах было больше химических цветов, чем пешеходов. У меня не было профиля в системе, и, поскольку НДС санкционировали имплантируемое программное обеспечение вместо визоров, первому же встречному, который бы меня просканировал, стало бы ясно, что я не местный.
Мы шли, Барнаби и я, оба смертельно уставшие, подавленные из-за всего того, что я рассказал ему прошлой ночью. Потеря рюкзака (и всей нашей наличности) сильно меня огорчила, и пока мы рылись в мусорных контейнерах в поисках съестных припасов, мне пришлось бороться с желанием заплакать. По крайней мере, силы НДС сдерживали Рафикову и ее Советскую армию – мы больше не слышали ни звука бомбардировщиков.
Мне было больно из-за Тима и оттого, что я доверял ему. Мне было больно из-за того, что я расстался с Рамми, и оттого, что я не попрощался с ней как положено, как она того заслуживала.
Больше всего на свете я устал от путешествия, устал от борьбы, я готов был покончить со всем этим. Даже заключение под стражу не казалось мне таким уж плохим делом, за исключением одного нюанса: я никогда не поцелую Эвалин в реальной жизни. И все же я хотя бы смогу наконец поспать в кровати.
Мы потратили целый день на то, чтобы пробраться через развалины Миссии, которая все еще была восстановлена лишь наполовину, через мешанину сейсмических убежищ и реабилитационных центров для зависимых от виртуальной реальности, где дрожащие пациенты жевали свежак на огороженных патио и изо всех сил пытались щуриться от естественного света, – и через долину Ноя, на чьих изогнутых склонах незаконно проживали десятки тысяч рабочих, которые ежедневно совершали челночные визиты туда и обратно до базы «Лагуна-Хонда». Все вокруг было помечено логотипом вооруженных сил, от опреснительных установок до уставных госпиталей.
Сама база представляла собой обширный комплекс, уходящий в холмы в конце Маркет-стрит и простирающийся до самого парка площадью 64 акра, который в настоящее время использовался в основном как посадочная площадка для ВВС. Этот комплекс был окружен электрифицированной изгородью, увенчанной короной из колючей проволоки, на случай, если, поднявшись по ней, вы не превратитесь тотчас в бекон. У охранников в башнях было серьезное тактическое преимущество, а еще оттуда хорошо просматривалась долина, по крайней мере, когда ветер развеивал часть тумана. В остальное время они полагались на тепловизоры (я видел мерцание инфракрасной подсветки во мгле).
Теперь нам предстояло лишь найти способ, как попасть внутрь.
Мы укрылись в мусорном баке старого переулка, где под ногами хрустели десятилетней давности флакончики из-под ознобина. Я расчистил себе немного места от мусора и вытащил из кармана куртки «Путеводитель афериста». К счастью, он пережил это плавание, и даже чернила не потекли, пусть даже некоторые страницы слиплись. Мне потребовалось немного времени, чтобы просмотреть записи, но, наконец, я нашел упоминание Сан-Франциско. Как обычно, пришлось сильно прищуриться, чтобы разобрать смысл всех этих статичных надписей, но довольно скоро я погрузился в чтение.
Сан-Франциско – не самое подходящее место для сбыта, с учетом того, что половина его жителей – это, в основном, затворники, но это прекрасный город для рытья в мусорных баках. 
…военная база «Лагуна Хонда» похожа на мошонку большого города, осеменившую остальную часть Сан-Франциско своими технологиями и чрезмерно завышенным самомнением… 
Главная проблема с населением, состоящим из одних затворников, – это даже не снижение рождаемости и не увеличение потребления электроэнергии: это пердеж… Вот почему городские власти построили под этими улицами более двухсот миль вентиляционных каналов, которые всасывали грязный воздух от самых злостных загрязнителей и перекачивали его за океан: самые навороченные пердежные трубы в мире… 
– Этот запах такой же, каким я его помню, – сказал Барнаби. Оказавшись так близко к восстановленной лаборатории, он затосковал по прошлому. – Такой же букет из океанского рассола, метана и мочи, смешанных с маленькой толикой LCD-кристаллов.
– Ты не можешь учуять запах LCD-кристаллов, – сказал я.
– Могу. Они сожгли моего отца в одной из больших мусоросжигательных печей и выбросили в море. Каждый раз, когда ты делаешь вдох, вероятно, ты вдыхаешь частичку его меха.
Я затаил дыхание до тех пор, пока не мог больше этого выносить.
– Надеюсь, умирать не больно, – сказал Барнаби. – Думаю, это пугает меня больше всего. У меня никогда не было высокой терпимости к боли.
Плохое предчувствие кулаком сжало мои внутренности.
– Не думай об этом, – сказал я. Барнаби был моим другом. Конечно, он был надоедливым другом, но все же другом. Но я потеряю и его. Быть может, таков закон Нового Света и то единственное, что позволяет всем сплотиться: нельзя ни к чему привязываться.
– Ничего не могу с собой поделать. – Барнаби тяжело вздохнул. Я только что увидел, каким же худым и старым он выглядит. – Некоторые люди говорят, что нельзя постичь небытие смерти.
– Смерть придет тогда, когда придет, – сказал я, как идиот.
– И для меня это неизбежно, – сказал Барнаби. Он выдавил из себя улыбку. – Думаю, сразу же, как только ты найдешь путь через эти ворота. Но полагаю, – быстро добавил он, – я должен быть благодарен. Смерть за столь благородное дело едва ли можно считать смертью. Ведь моя смерть спасет мир.
– Будем надеяться, – ответил я. – Но порой мне кажется, что благороднее было бы с ним покончить.
Барнаби презрительно посмотрел на меня.
– Мир всегда двигался к своему концу, Траки, – сказал он. – До сих пор, как ты мог заметить, ему не удавалось финишировать. Вполне возможно, что истекающий кровью мужчина находится в нескольких минутах от смерти, но не исключено, что он всего лишь порезался во время бритья. Нельзя просто подойти и пристрелить его.
Это было справедливое замечание. Поэтому я снова переключил свое внимание на «Путеводитель афериста» и, должно быть, прочитал каждое слово по сто раз, пытаясь выжать из текста свежую идею:
…кольцо охраны вокруг базы тугое, как анус Раама, и на то есть веская причина. Лаборатории «Наутилуса» отвечают за некоторые из наиболее важных серийных образцов военной техники для вооруженных сил НДС, включая смертоносные дроны SR-42 и «Скрытный разрушитель». 
Предположительно, на нулевом уровне есть все продукты питания, пресная вода, электроэнергия и технологии, необходимые для восстановления цивилизации после СМУ (ситуации массового уничтожения). Речь идет о жидкостях для розжига и аккумуляторах, запасах пресной воды на пятьсот лет, таблетках, нейтрализующих воздействие радиации, и даже – по слухам – о саженцах, настоящих саженцах каждого из дикорастущих съедобных растений, бобовых и фруктов на Земле… 
Я коротко вскрикнул. Барнаби поднял голову, чтобы посмотреть на меня.
– Что такое? – спросил он. – В чем дело?
Я почувствовал, что заливаюсь румянцем. Если я ошибался насчет Тима… если мы бросили его в том окопе с русскими, идущими в наступление…
На секунду я даже ухватился за мысль, что это мозг Барнаби был подключен к серверу. Но это же безумие. Рафикова пожертвовала ткани своего мозга задолго до того, как ее МыслеЧип появился на рынке. Кроме того, президент Бернхем, без сомнения, тщательно обдумал такую возможность и тоже ее отверг.
Должно быть, это Тим сливал информацию Рафиковой, пусть даже он лишь одолжил ей свой мозг, чтобы она пристроила туда сервер.
Прежде чем я успел вернуться к чтению, Барнаби боднул меня, захлопнув книгу, и встал ко мне лицом.
– Послушай меня, Траки. У меня к тебе просьба. Сделай одолжение, ладно? – Его дыхание было учащенным и судорожным. Его глаза были огромными. Желтыми, как мне всегда казалось, но вблизи я увидел золотистые и коричневые спицы цвета Меда™, вращающиеся вокруг боковых радужек. – Я не хочу попасть в мусоросжигательные печи. Мне никогда не нравилась сама идея того, что меня сожгут. Мне даже солнце не нравится. Я очень заботился о своей коже все эти годы, и поэтому мои веснушки почти незаметны…
– Ладно, – сказал я, но он, казалось, почти меня не слышал. – Ладно, я тебе обещаю. Никаких мусоросжигательных печей.
Его борода так дрожала, словно за нее дергала какая-то невидимая рука.
– Я всегда хотел быть похороненным рядом со свалкой… как думаешь, ты сможешь мне это устроить, Траки? В крайнем случае, сгодится и мусорный бак. Но только большой, ладно? Найди что-нибудь с видом на небо.
Именно тогда мне показалось, будто я умираю. Я не был героем. Я не подходил для этой работы. Я сказал об этом Бернхему еще в его кабинете – он выбрал для этой работы не того парня.
– Послушай, – сказал я Барнаби. – Если ты хочешь отказаться, я не стану тебя винить, ладно?
Он уставился на меня, тяжело дыша, как будто заподозрил какой-то подвох.
– Я устал, – продолжал я, – и собираюсь ненадолго закрыть глаза. Если я проснусь и ты уйдешь, я пойму. Я хочу, чтобы ты знал.
Барнаби долго смотрел на меня.
– А как же война? А как же Рафикова и ее армия? А как же благородная цель?
Мне казалось, будто моя грудь раскололась надвое.
– К черту, – сказал я. – Ты простой козел. Ты этого не заслуживаешь.
Мое отражение в его глазах превратилось в размытое пятно.
– А как же ты, Траки? Чего заслуживаешь ты?
Я подумал о своей матери, сожженной прежде, чем я успел увидеть ее тело, которое выбросили на крохотный участок под зеленым небом.
– Теперь это уже не имеет значения, – сказал я.
Я сделал себе одеяло из старого тента и подушку из старого пурина, все еще наполовину заполненного мочой. Не знаю, как долго я спал и спал ли вообще, или же на меня нахлынули тошнотворные воспоминания: о маме, указывающей на звезды, обгрызенных пальцах Билли Лу, вслепую топчущихся вокруг математического уравнения, о химическом взрыве и о том, как Эвалин говорила, что мы все это уже проходили, снова и снова, пока меня не разбудило виденье армии Рафиковой, состоящей из подключенных к сети тюфяков.

* * *

За обедом мы порылись в мусоре в том же переулке, осмотрели старую ночлежку бездомных, в которой до сих пор пылился в спальном мешке чей-то скелет. Трудно сказать, что именно его убило, но, судя по куче таблеток и пустых шприцов, все еще валяющихся вокруг, я предположил, что это был один из первых вирусов супергриппа.
Я сделал глубокий вдох, схватил его за глазницы и потянул. Скелет остался почти нетронутым, когда я вытащил его из спального мешка, однако, запустив руку внутрь, чтобы ощупать мешок, я наткнулся на несколько потерянных пальцев ног.
Барнаби заблеял и быстро отступил назад.
– На улице не так много мест, где можно спрятать барахло, – сказал я. В дырку в подкладке были засунуты четыре смятых пакета Сыра™ прямиком из Кранч Юнайтед, очевидно, с черного рынка. Хороший источник белка и заряд энергии, плюс порция кофеина для бодрости.
Барнаби лишь покачал головой.
– А ты говоришь, это я  животное. – Когда я разорвал первую пачку и высыпал порошок прямо на язык, он посмотрел на меня сверху вниз, и надо сказать, у него это неплохо получалось. – Знаешь, тебе не следует это есть.
– У меня нет другого выбора.
Он фыркнул, как будто это было небольшое уточнение.
– Я серьезно. Это же настоящая катастрофа для твоих зубов.
Я разорвал второй пакет.
– Извини. Я не уверен, что мне нужны консультации по вопросам питания от парня, который ест кожаные ботинки и резиновые шины.
– Вот именно. И мой прикус все еще безупречен. – Он оскалил зубы, чтобы это доказать. – В Белом сыре™ полным-полно ацетата. Он сохраняет вкус, но вызывает кариес. Мне это рассказал твой друг Билли Лу.
Я не хотел думать о Билли Лу и вытряхнул еще немного порошка себе в рот. Вторая пачка была старой и начинала разлагаться, но из-за всего этого хруста горечи почти не чувствовалось.
– В Белом cыре™ нет никакого ацетата, – заявил я.
– Ну конечно, есть. Это же самый важный ингредиент.
– Говорю тебе, ты ошибаешься. – Если и было что-то, в чем я разбирался, так это в чертовом Сыре™. – Не забывай, я работал на конвейере два с половиной года. Я был оператором ручного управления и видел, как все ингредиенты смешиваются вместе. Нет там ацетата.
Барнаби начал заводиться.
– Ацетат натрия является основным ингредиентом Сыра™. Он катализирует все важные химические реакции. В противном случае получится лишь масса твердого наркотика.
Я выплюнул кусочек фольги и тщательно вытер рот запястьем.
– О чем ты говоришь?
Барнаби сделал нетерпеливый шаг.
– Боже ты мой, да иные споры грибов обладают большей наблюдательностью, чем ты. Как ты думаешь, как именно Кранч Юнайтед производит свой Сыр™?
У меня вдруг пересохло во рту. В этом и была проблема с Сыром: он был изготовлен так, чтобы тебе чертовски хотелось глотнуть Содовой™.
– Хлорированный полиэтилбуритан, смешанный с кристаллами гликолевой кислоты и суспензией жидкого бикарбоната… – начал я.
Барнаби перебил меня.
– Это и есть чистый «Прыг-Скок», – закончил он. – Именно ацетат натрия меняет всю химическую структуру. К сожалению, он крайне вреден для здоровья зубов.
Я закрыл глаза. И снова открыл их. Я попытался сглотнуть. Но не смог. Попытался сплюнуть. Но не смог.
– Барнаби. – Даже мои слова звучали так, словно их уносила пыльная буря. – Мне нужно, чтобы ты объяснил мне, о чем, черт возьми, ты говоришь. Ладно? Сделаешь это для меня?
– Хлорированный полиэтилбуритан, смешанный с кристаллами гликолевой кислоты, – очень медленно сказал он, – и суспензией жидкого бикарбоната, сжатого при высокой температуре, – это и есть химический состав три-карбонизированного полиэтилглицерина. Он известен на улицах под разными именами: «Прыг-Скок», «Трясун», «Спец-Д», «Гипер-Движ», «Пинок».
– Нет! – Я не хотел кричать, но Барнаби отскочил назад, как будто хотел увернуться от силы слова. – Это невозможно…
– Разумеется, это возможно. Я это видел. Я сто раз видел, как Билли Лу варил эту чертову штуку. Он чуть не спалил мою бороду полдюжины раз, прежде чем нашел верное решение. Так я с ним и познакомился. Видишь ли, я слышал о бывшем химике, – сказал Барнаби. – Это было глубоко в захолустье, недалеко от лагеря для военнопленных заключенных «Пепси-Литтл Рок». Я слышал, как идет строительство трубопровода, пока пытался поспать. Всего за несколько недель Билли Лу заработал себе в захолустье репутацию. Наркоманы, сидящие на димофосфорилазе (даймоманы, если на вашем диалекте), хвастались, что он варит лучший наркотик на континенте.
Мне казалось, что я замерзаю до смерти. Воспоминания, обрывки старых слухов, идеи начали безумно сталкиваться в моей голове, отскакивая друг от друга, будто стая жирных мух, пытающихся выбраться из ловушки для насекомых.
– Но он варил не только ознобин. До распада он был учителем химии. Ты знал об этом?
Я кивнул. Когда Билли Лу был под кайфом, он любил рассказывать старые шутки, которые ничего для меня не значили, типа: «Никогда не доверяйте атому, он может сделать все что угодно!»  или «Вчера слышал классную шутку про натрий и хлор. – А в чем соль?». 
– У мистера Роупса был милый маленький медицинский дистиллятор, – сказал Барнаби. – И на те деньги, которые он заработал, продавая свой ознобин, он открыл небольшое дело. У него были лекарства, которых я не видел сорок лет, а также основные медикаменты: бикарбонат натрия, ацетамин, соляная кислота, различные рвотные средства. Некоторые из них, я полагаю, были похищены у Кранч Юнайтед.
По какой-то причине у меня в голове то и дело всплывали отрывки из Конституции. «Труд обладает равноценной символической, но различной буквальной ценностью, и заработная плата будет установлена в соответствии с последней. Все крошки имеют право на один двадцатиминутный перерыв на обед и три десятиминутных перерыва на туалет в день; при неиспользовании этого времени оплата добавляется к окладу. Шлепанцы запрещены, как и высокие прически».  Но Билли Лу уволили не за то, что у него была высокая прическа или шлепанцы.
Билли Лу Роупса уволили за то, что он воровал из фирменного магазина. Все говорили, что это был даймо, или, быть может, я это только слышал: мы это предполагали, из-за того что Билли Лу был даймоманом, из-за того, что произошло, когда Кадровая служба брала штурмом его каморку, из-за вони варящегося ознобина, которая повергла сотню соседей Билли Лу в истерику. Забавно, но именно из-за ознобина ему удалось от них ускользнуть. Все эти люди, завывая от кайфа, бросились на отряды Кадровой службы, едва те ворвались на Пригорок, и дали Билли Лу время убежать.
Как будто все это было спланировано.
Как будто все это время его совсем не интересовал крутой кайф. Он готовил диверсию. Побег.
– Он получил репутацию доктора милосердия, после того как помог одному бедному мужчине, страдающему от паразитов, изъеденному смертельными червями, облегчить уход из жизни на облаке морфия. А еще он помог одной женщине, так страдающей от опухолей, что она с трудом могла поднять голову. Я думал, он согласится помочь и мне. В тот момент я почти постоянно испытывал боль. Прошло много лет, с тех пор как я в последний раз с кем-то общался, за исключением скелетов в бывшем гриппозном городке к западу от Эксон-Миссисипи. Я знаю, что не принято плохо говорить об умерших, но даже для скелетов они были уродливой компашкой и, разумеется, не отличались особой разговорчивостью. Я уже направился к реке с намерением утопиться, но случайно услышал, как группа сборщиков трупов упомянула Билли Лу. Поэтому я пустился на его поиски.
– Ты думал, он поможет тебе покончить с собой?
Барнаби опустил глаза.
– Мистер Роупс уговорил меня попробовать зайти с другого конца. Он сказал, что близок к разгадке тайны смерти своего доброго друга. Кажется, это была женщина, которую он любил, хотя она была намного моложе его. «Я был ей как отец , – говорил он. – Меня это устраивало. Я любил ее. Она была хорошей женщиной. Хорошей матерью. У нее ведь был сын. Бедный мальчик. Как я понимаю, он остался сиротой. Я знаю, каково это, и уж поверь мне, это тебе не гвозди трескать ведрами». 
Барнаби покачал головой. Он не заметил, как сильно меня трясло. Мои зубы стучали, как у любителя муншайна во время белой горячки.
– Он был убежден в том, что ее убила Федеральная Корпорация. Он утверждал, что она была убита после того, как обнаружила расхождение в весе поставок Сыра™.
У меня так сильно закружилась голова, что пришлось закрыть глаза. Но едва я это сделал, как во тьме моего воображения завертелись фрагменты данных: ее сообщения вышестоящему начальству. Она начала замечать разницу в три унции примерно тогда же, когда Производственный отдел № 22 запустил свой первый конвейер. Ацетат натрия был тяжелым. Я ведь тоже узнал это на своей первой работе в качестве оператора ручного управления. Уберите его из состава Сыра™, и получится разница в весе. Небольшая, конечно, но заметная, особенно в больших партиях.
Разница в две или три унции.
– Сначала я, было, подумал, что это какая-то конспирология. Он все еще курил по вечерам ознобин. И вот он решил попытаться разгадать формулу какого-то более тяжелого уличного наркотика, еще более сильного. Тот превращал префронтальную кору в световое табло и на протяжении нескольких дней, даже недель производил тонкую настройку всех нейронов, пока те не покидали тело наркомана. Так он сказал. По утрам он трезвел, днем что-то химичил, а вечером принимал дозу. Ночью он становился буйным, плаксивым, путаным – или все сразу. Однажды нам даже пришлось возвращать его к жизни, используя мощную комбинацию из «Наркана», мочи и щепотки опухолевого опийного мака, который, по счастливой случайности, мы нашли растущим из груды гнилых трупов, сваленных в старой химической пустоши неподалеку. Вообще-то там было целое маковое поле, на некоторых из цветков было по восемь соцветий цвета крови. Выглядело это довольно-таки красиво. – Ноздри Барнаби задрожали, как будто даже сейчас ветер доносил до него запах гниющей плоти. – Ему потребовалось несколько недель, чтобы подобрать нужные пропорции. Но в конце концов он справился. К тому времени я уже полюбил его. Я часами наблюдал за его работой. Вот откуда я точно знаю, что именно было в итоговой формуле: хлорированный полиэтилбуритан, кристаллизованная гликолевая кислота и суспензия жидкого бикарбоната. И ничего, кроме этого. Бедный мистер Роупс. – Барнаби вздохнул. – Я полагаю, кайф ему был нужен лишь для храбрости. На следующий же день он объявил о своем плане мести Федеральной Корпорации. Должен признать, в глубине души я завидовал ему. Должно быть, он очень любил свою подругу, раз был готов умереть ради воспоминаний о ней. Я никогда никого так сильно не любил.
Мне стало нехорошо. Я больше не мог усидеть на месте. Хотелось пройтись, пробежаться, проблеваться, заняться хоть чем-нибудь. Но как только я встал, голова закружилась, и мне пришлось прислониться к стене здания.
Какой ужасный смысл здесь таился. Все это время Федеральная Корпорация производила «Прыг-Скок» – точно так же, как она производила даймофосфилазу, заставляя людей подсаживаться на ознобин, чтобы надолго обеспечить своему продукту востребованность на улицах, а затем пыталась продать им новый продукт как средство избавления от их прежней зависимости. Все было так, как и сказала Эвалин: мы все это уже проходили.
Но на этот раз моя мама наткнулась на правду. Наверное, она узнала не всю правду, но достаточно, чтобы это сделало ее опасной. И Билли Лу вовсе не был идиотом. Должно быть, он знал с самого начала, что ее смерть – не случайность. Должно быть, он задавался вопросом, какой из своих продуктов Кранч Юнайтед так старался защитить. Сколько унций «Прыг-Скока» сошло с пыхтящего конвейера в Производственном отделе № 22? Десятки тысяч? Сотни тысяч? Миллионы?
Он вернулся в Производственный отдел № 22 не для мести. Он вернулся, чтобы положить всему этому конец.
Я не мог дышать. Мое сердце колотилось где-то в горле. Я уперся костяшками пальцев в грудную клетку, чтобы ее размять. Я был не прав. Я во всем ошибался.
Барнаби поднял взгляд на меня.
– С тобой все в порядке?
– Нет , – пробормотал я.
– Я же предупреждал тебя, чтобы ты не ел этот Сыр™, – сказал Барнаби, качая головой. – Но кто же станет меня слушать? Ведь я же простой козел с IQ 165 и пищеварительным трактом, заполненным архивами городской библиотеки Окленда.
– Заткнись. Пожалуйста. Мне нужно подумать. – Закрыв глаза, я снова оказался на своей станции ручного управления, следя за техниками, которые расхаживали по мостикам в защитных противогазах, наблюдая, как из огромных маслобойных плунжеров выходит пена белого химического осадка, напоминающая волны прибоя. Они сказали нам, что это Сыр™, и с чего нам выяснять у них, что к чему?
Думать – не моя работа. Моей работой было следить, чтобы при подаче кристаллизованной гликолевой кислоты хлорированный полиэтилбуритан из цистерн добавлялся в нужное время, в нужных количествах и при правильной температуре. Цистерна с хлорированным полиэтилбуританом выливалась в емкость с кристаллизованной гликолевой кислотой – и вуаля! Моя работа была выполнена.
Вот только я делал это примерно 3267 раз в день.
Я открыл глаза. Казалось, будто я пьян от муншайна: я стоял в переулке, а мои кишки выворачивало наизнанку.
– Послушай меня, Барнаби. – Произнося его имя, я поперхнулся. – Тебе нужно бежать отсюда.
Барнаби уставился на меня.
– Бежать? – повторил он.
– Беги отсюда как можно дальше. – Я чувствовал себя так, будто проглотил использованный презерватив и задыхаюсь. На языке ощущался неприятный привкус.
– Ты что, с ума сошел?
Я покачал головой, и вспышка боли взорвала облака красной пыли у меня перед глазами.
– Федеральная Корпорация лгала мне, – сказал я. – Президент Бернхем лгал мне. «Прыг-Скок» производят не в Российской Федерации. Его поставляют прямо из Кранч Юнайтед.
– Не понимаю. – Барнаби покачал головой. – Ты говорил мне, что только русские владеют технологией управления разумом.
– Потому что так мне сказал президент Бернхем. Но, возможно, он солгал.
Барнаби нахмурился.
– Тогда почему же Рафикова висела у нас на хвосте с самого БХИ-Тех?
– Ни черта я не знаю, ясно? – Мои слова переросли в крик, который вспугнул кучку грызунов, копошащихся в уличном мусоре. – Я ничего не знаю. – Но как только эти слова слетели с моих губ, я все понял. Новая волна тошноты заставила меня прислониться к стене, смахивая с нее перхоть бумажных объявлений с предупреждениями о москитах, разносящих вирусы С-1, крысах, разносящих чуму, и людях, разносящих чуму из-за того, что съели всех крыс.
– Ловушка, – сказал я, и остатки Сыра™ обожгли мне язык. – Должно быть, это ловушка. Рафикова укрылась в убежище в глухомани на землях Федерации. Президент Бернхем надеялся ее выманить.
Я вспомнил, как та жуткая живая марионетка, которая прицепилась ко мне в Санта-Фе, говорила, что следует вернуть нечто, принадлежавшее Российской Федерации.
– А теперь она стоит у порога НДС, совсем безоружная и, вероятно, не готовая к бою, – закончил за меня Барнаби. – И если она умрет…
– Никто не сможет остановить Федеральную Корпорацию. И все же они не хотят запачкать руки. – Теперь мне все стало ясно. Я не знал, какую ложь скормили Рафиковой Бернхем и Совет директоров Кранч Юнайтед: вероятно, что я был кем-то вроде вражеского агента, везущего секретные данные о ее операциях. Я даже не знал, замешан ли в этом Совет директоров или же Бернхем действовал в одиночку. Но это было не так важно.
Важно то, что президент Бернхем в письменном виде дал добро на производство тонн и тонн порошкообразной дури, добавляемого в пищу амфетамина, который вскоре захватит половину континента. А теперь Совет директоров его выгнал, вероятно, для того, чтобы он не смог облить их грязью.
Важно то, что я втянул Рафикову в войну и отогнал часть ее мыслящих нейронов к порогу Коуэлла – отогнал в буквальном смысле этого слова, как пастух отгоняет скотину на пастбище.
– Теперь ты понимаешь, почему должен бежать отсюда? Нам не нужно помогать Бернхему и Коуэллу остановить Рафикову. Нам нужно остановить Коуэлла и его союзников из Корпорации. Это они хотят проникнуть в ее серверы.
Это они хотят получить Премию Бернхема раз и навсегда. Едва я сказал это вслух, меня отбросило назад во времени: прошлое и настоящее начали исчезать. Я почти забыл, о каком президенте Бернхеме мы говорили. Мне казалось, что на улицы вот-вот хлынут толпы сторонников распада, а отряды унионистов встретят их с оружием в руках.
Я бы не удивился, если бы сама Уитни Хеллер, продефилировав по улице, объявила – да, действительно, виновата, каюсь, и что эта идея принадлежала ей с самого начала.
– Но мне некуда идти…
– Неважно, куда ты пойдешь, главное, чтобы тебя здесь не было. – Я слегка подтолкнул его. – А теперь двигай.
– Нет. Я не оставлю тебя.
– Сейчас неподходящее время, чтобы проявлять мужской характер, Барнаби. Они собираются тебя убить. Они размозжат тебе голову, как перезрелый арбуз, и вытащат твой мозг, словно Яйца всмятку™, и это уже ничего не будет значить, ты ничего не сможешь сделать и ничем не сможешь мне помочь.
Барнаби зашмыгал носом. Его глаза увлажнились. Я с трудом мог заставить себя взглянуть на него.
– Уходи, тупое животное. – Я схватил первое, что попалось под руку: смятую банку из-под содовой, и швырнул ему прямо в нос. – Уходи же. – Следующее, что я поднял, было куском каменной кладки. Когда я попал Барнаби в плечо, он взвизгнул и отскочил назад. Теперь я плакал, чувствуя, как в горле текут сопли. Но я продолжал целиться в него, кидая мусор и щебень. – Уходи, уходи, уходи.
Наконец он так и сделал.

46

Говорят, в гостях хорошо, а дома лучше, и я не могу не согласиться. Вот почему я хочу убедиться, что рассмотрел все варианты, прежде чем захочу где-нибудь осесть. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Я погрузился в симуляцию в миллионный раз, желая стряхнуть с себя кожу, как это cделал один из пациентов «Нью Скин™», и втиснуть себя в мегабайты кода, чтобы жить вечно.
Как только я свернул со стандартного участка Дороги и переключился на свой личный канал, пришлось уклоняться от уведомления размером с шарик, наполненный водой, которое промахнулось, пройдя в дюйме от моей головы. Вместо этого оно ударилось о стену и разлетелось потоком конфетти.
– Вы знаете, что у одного из ваших приоритетных контактных лиц, Плохой Кисы-414, сегодня день рождения? – Системные подсказки звучали, словно крысы из Кадровой службы на стероидах.
– Мы не можем сообщить вам, сколько лет ей исполнилось, потому что эти данные помечены как конфиденциальные, но мы можем сообщить вам, что она любит музыку в стиле неопанк, танцевальные вечеринки, ДР историю, права биоинженерных видов животных и нанотехартценкрафт. Хотите отправить ей воздушные шары, парадную платформу на колесах или тайник с оружием?
Я смахнул карусель с предлагаемым контентом – разумеется, все это можно было пересылать между учетными записями пользователей по премиальной цене.
На моем канале взорвалось еще одно всплывающее окно. Эвалин приглашала меня на вечеринку в честь дня рождения, которую устраивала: частная танцевальная вечеринка в виртуальной реальности на дискотеке в стиле ретро 2050-х годов.
Больше всего на свете мне хотелось сказать «да». Я хотел навсегда исчезнуть с ней внутри файервола. Я даже смог понять, почему Рафикова в своем искалеченном теле придумала программный способ загрузить себя в облако. Не для того, чтобы достичь бессмертия, а просто чтобы стряхнуть с себя всю боль физического мира. Вместо этого я нажал «нет», или попытался нажать – мои руки так сильно тряслись, что я не мог толком прицелиться. Если бы она вошла в систему, я мог бы все ей рассказать. Я мог бы попросить ее о помощи. Я мог бы умолять ее помочь мне. Но она была не в сети, и я был рад, что не испортил ей день рождения.
Вместо этого я послал ей короткую голосовую заметку, пытаясь вложить в свое сожаление как можно больше чувства, надеясь, что она услышит, поймет, что я на самом деле имел в виду: что я по уши в нее влюблен, пусть даже мы никогда не встречались лицом к лицу.
Что мне действительно жаль. И что я прощаюсь.
– Надеюсь, твой день рождения удастся, – сказал я ей. – Надеюсь, в этом году ты получишь все, что только пожелаешь.
Почему-то мне не верилось, что она это получит, не в нашем говенном мире.
Однако всегда есть надежда.
Как только я отправил свой ответ на ее профиль, в почтовый ящик влетело новое приглашение, на этот раз перекати-поле, похожее на грибные споры, из которого выросла ссылка на чат. И первое, о чем я подумал, – что Эвалин все-таки подписалась, но как только я развернул приглашение и увидел имена участников, мое сердце остановилось.
– Робото26 и Мажорка08 приглашают Вас присоединиться к защищенному чату.
Я вновь завис над приглашением, чтобы услышать, как программа зачитывает его вслух. На этот раз у меня от радости закружилась голова. «Робото» был старым юзернеймом Джареда, который возник во времена его увлечения старой онлайн-RPG «Солнечные войны». А «Мажорки» были одним из первых фэндомов Аннали, дурацкой поп-группой, превратившейся в звезд реалити-шоу, которую она когда-то просто обожала. А еще, ее день рождения был восьмого ноября.
Я с трудом смог заставить пальцы слушаться. Как только я принял приглашение, канал исчез, и я оказался в таком месте, которое выглядело словно подземный бункер: железобетонные стены, насыщенно-яркое освещение Подземки и приглушенная акустика. Все это предполагало, что вокруг нас были сотни тонн утрамбованного грунта. Это было забавно, так как даже при дополнительных уровнях безопасности на Дороге из желтого кирпича в виртуальной реальности имелся переводчик.
Два аватара – шаблонные фигуры, обе идентичные моей, за исключением пары грудей и копны каштановых волос у девушки – ждали меня. Но когда девушка подняла глаза, я мог поклясться, что увидел фирменный взгляд Аннали Кимбалл в выражении ее картофельного лица.
– Траки! – Ее голос взбудоражил каждый нерв моего тела. Мне хотелось заплакать. Мне хотелось упасть на колени. Мне хотелось наполнить свой живот звучанием ее голоса, как наполняют выпотрошенный труп ватной набивкой.
– Это ты? Ты там? – Я даже не мог заставить себя открыть рот. Через секунду она повернулась к Джареду. – Я его не слышу, а ты его слышишь?
– Траки, ты здесь? – Это был Джаред. – Ты в порядке? Ты живой?
– Я здесь, – ответил я, и Аннали взвизгнула и схватила Джареда за руку. – Это он. Это он, – сказала она. – Я же тебе говорила .
И Джаред сказал:
– Успокойся. – Но голос его дрожал. Он сказал, обращаясь ко мне: – Покажи нам свое лицо, мужик. Я хочу увидеть твой большой дряблый шнобель, похожий на ракету. – Через секунду канал временно завис из-за нового запроса: «Разрешение просмотра камеры позволяет пользователям этого чата просматривать ваш экран, хранить информацию о нем и, возможно, делать скриншоты. Разрешить в любом случае?» 
– Да, да, хорошо. – Я смахнул предупреждение и увидел, как графика растаяла, словно длинный цветной след слизняка, испаряющийся в зное нового дня.
Оттого что картинка размылась и по экрану поплыли цвета, стало больно глазам. От неистовых криков у меня едва не лопнули барабанные перепонки. И Аннали, и Джаред бросились вперед, будто желая физически протиснуться ко мне через канал, и на секунду я увидел, как их изображение распалось на отдельные фрагменты: большой дряблый подбородок Джареда, корона из косичек Аннали, блеск ее сверкающих белых зубов. Я не мог понять, о чем они говорят, и мне пришлось сказать им, чтобы они сели и успокоились, перестали друг на друга кричать.
– Поверить не могу, – сказала Аннали, после того как я, наконец, заставил ее успокоиться. Я не мог отвести от нее глаз, несмотря на то, что связь прерывалась; судя по задержке в доли секунды, вся система подвисала. Аннали выглядела просто потрясающе. Можно было подумать, что война, нормирование и ужесточение пограничного режима обошли Кранч 407 стороной. Ее глаза блестели. Ее кожа блестела. – Клянусь, мы думали, что ты умер.
– Пока еще нет.
– Что, черт возьми, случилось? – Волосы Джареда стояли дыбом; казалось, будто они гневно грозили мне маленькими кулачками. И у него появился новый визор – у него и Аннали, милые маленькие очки с оголовьем «Акустическое погружение™» 6.0s. Наверное, теперь это новая стандартная модель, чтобы крошки не дергались из-за того, что война уже у самой их двери, выстукивает марш смерти. – Сперва нам говорят, что ты в больнице, и все твердят, что ты герой. А на следующий день – бам! Исчез, словно бесплатные пробники «Даймас™» в фирменном магазине. – Вот почему Джаред был так хорош в своем деле: вся его жизнь была посвящена продуктам Кранч Юнайтед, барахлу от Кранч Юнайтед, гаджетам от Кранч Юнайтед. – Ну а потом, сразу после этого, все рассказывают о тебе безумные истории. Говорят, что ты террорист, мужик.
Вмешалась Аннали.
– А после того, как Бернхем попал в реабилитацию…
– Он не ложился на реабилитацию, – сказал я им. – Это всего лишь история, придуманная для пиара.
– Что ты такое говоришь? – начала Аннали.
– Нет времени объяснять. Но у меня неприятности.
– Еще бы, шакра, – отозвался Джаред.
Лицо Аннали исказило выражение беспокойства.
– Где ты сейчас?
– Я добрался до Сан-Франциско, – сказал я. – Пытаюсь перекричать шум военной базы «Лагуна-Хонда».
– Сан-Франциско?  – Голос Джареда едва не вывел из строя мои колонки, и мне пришлось убавить громкость. – Ты ведь это несерьезно?
Я кивнул.
– Меня подставили, – сказал я. – Президент Бернхем использовал меня для отвлечения внимания, а я попался на крючок.
– Не понимаю, – сказала Аннали.
– И не надо понимать, – ответил я. – Тебе просто нужно поверить, что я невиновен. Ты ведь не думаешь, что я виновен, правда?
На долю секунды воцарилась тишина, но я был уверен, что это связано с задержкой в трансляции. Вероятно, данные с трудом проходили через многочисленные уровни шифрования.
– Конечно, нет, – уверенно сказал Джаред. – И мы хотим тебе помочь.
– Где именно  ты находишься? – спросила Аннали.
– Я же сказал. Я недалеко от «Лагуна-Хонды». И, что самое главное, я должен выбраться отсюда, – сказал я. – Только вот у меня нет ни денег, ни оружия, ни идей.
– Ну, – сказал Джаред, – похоже, ты нисколько не изменился. – Я чувствовал себя так, будто не улыбался уже много лет. А теперь вот улыбнулся.
Аннали повернулась к Джареду.
– Как ты вообще можешь даже думать сейчас о том, чтобы шутить? Наш друг застрял по самое не балуй в одном из самых опасных мест на континенте…
– Что, по-твоему, мне делать? Плакать? К тому же для него везде опасное место…
– Вот именно! Так что, вместо того чтобы впустую трепаться, может, попытаешься ему помочь?..
– А, значит, так  ты ему помогаешь? Прости, должно быть, я пропустил ту часть, где ты взмахнула волшебной палочкой…
– Ладно, ребята, не ссорьтесь, – сказал я, прежде чем Аннали успела еще раз задеть Джареда. Напряжение передавалось даже через информационный поток. – Ты же знаешь, что Джареду больше нельзя допускать потерю мозговых клеток во время чихания.
Это была наша старая шутка, глупая шутка, которая всегда заставляла Джареда смеяться.
Вот только сейчас он не смеялся. Он поморщился.
Странное чувство щекотало мне спину. Я почуял что-то неладное.
– Ты уже не чихаешь, – сказал я. Я только сейчас это заметил. – Ты ведь ни разу не чихнул.
И мне снова показалось, что он поморщился, хотя трудно было сказать наверняка. Шифрование вытворяло с каналом забавные штуки.
– Он вживил себе иммуноимплантат, – сказала Аннали, прежде чем Джаред успел заговорить. Джаред опустил глаза, пытаясь рассмотреть что-то у себя на коленях. – У него даже крапивницы больше нет. Покажи ему. Покажи, – повторяла она, и Джаред поднял руку, чтобы показать мне свою чистую кожу. Но было не похоже, что он этому рад.
Щекотка сменилась мурашками, и те поползли по моей грудной клетке.
– Иммунотерапия, – повторил я. Я надеялся, что они спишут напряжение в моем голосе на сильную реверберацию. – Ого. Где же ты достал столько бабла?
Теперь поморщилась Аннали, и на этот раз я был уверен, что это не дефект картинки.
Джаред ответил:
– Просто играл в лотерею, – сказал он. – На акции компании. Ну, знаешь, для поддержания боевого духа.
– Ты скромничаешь, – сказала Аннали. По какой-то причине она пристально посмотрела на него. – В мае он привел новых клиентов, больше всех в своем отделе.
Вполне возможно. «Кранч» иногда устраивал лотереи, и компания действительно предоставляла кредиты трудягам, которые работали усердней остальных. Джаред уже выигрывал кучу халявы из фирменного магазина, право на несколько опозданий, даже новую униформу. Дешевую фигню. Тупую фигню. Бонусы и всякий шлак. Но Джаред всегда был чертовски горд собой.
Потому что посвятил всю свою жизнь Кранч Юнайтед.
Сам того не желая, я начал высматривать мелочи, которые раньше не замечал или игнорировал. Эти визоры – сколько же они стоят? Я в жизни не слышал, чтобы для всех крошек проводили такой апгрейд.
Эта комната, в которой они находились, – где же она располагалась? Это точно была не каморка из трущобного городка. Не было подтеков от воды на стенах или проводов, свисающих из дыр в потолке, словно флаги. Не было никаких окон, заклеенных антиураганной лентой и завешанных полотенцами стандартного образца. Там вообще не было никаких окон.
Сперва я принял это помещение за один из подземных гаражей, только вот освещение было совсем не таким. Свет был слишком идеальным . Свет был насыщенно-ярким и флуоресцентным, радостным, словно удар восклицательным знаком по морде, словно листовка Кадровой службы, сброшенная с воздуха военными. В этом свете Аннали сияла так, что казалось, будто она светится.
И тут я увидел: она вся действительно  светилась.
В промежутке между ударами моего сердца, что длился уже целую вечность, я попал в объятия маленькой смерти.
– Мы хотим помочь тебе, – сказала Аннали, и когда она подалась вперед, я увидел, как крошечные микрогранулы золота, вживленные в ее кожу, вспыхнули и заблестели. Она всегда хотела иметь дермаминеральную кожу, с тех пор как была девочкой, одержимой «Мажорками». Но мы всегда знали, что это была несбыточная мечта, всего лишь понты, гламурный выебон для богатых кексов. – Но мы ничего не можем для тебя сделать, пока ты не скажешь нам, где находишься.
– Конечно, – ответил я. И с трудом сглотнул. Я чувствовал себя так, будто пытался освободиться из-под шестифутового слоя земли и могильного тлена. – Конечно. Как только ты расскажешь мне, где взяла бабки на все эти побрякушки, которые на себя нацепила.
Она отшатнулась. Джаред глубоко втянул в себя воздух. Вновь последовала недолгая пауза, прежде чем она выдавила из себя смешок.
– Это всего лишь краска для тела, – сказала она. – На прошлой неделе нас посетили аферисты. Тебе нравится?
Мне хотелось ей верить. Но к тому времени я успел заметить, что она дотрагивалась до своей шеи, что они с Джаредом умолкали, прежде чем заговорить снова. Они словно бы ждали, пока до них дойдет аудиосигнал.
Но чей же это аудиосигнал?
Был лишь один способ узнать наверняка. Я включил режим разделенного экрана, перешел к настройкам и выкрутил громкость выходного сигнала на максимум.
А потом я закричал.
Мой пронзительный крик прозвучал подобно взрыву, наполнив видеочат оглушительным воем акустической отдачи. И на долю секунды, прежде чем они успели свайпнуть в настройках своих визоров, Джаред и Аннали оба потянулись за чем-то, что было спрятано у них в ушах.
И тут я понял.
– Твою мать. Поверить не могу. – Я не стал уменьшать громкость звука, и мой голос отозвался в голове эхом, пещерным грохотом, хоть я и говорил шепотом. «Акустическое погружение™» 6.0s не поставляется с наушниками: динамики в оголовье были стандартными, по крайней мере, начиная с версии 5.0. – Продажные вы твари.
Они оба имели вид крыс, ослепленных перцовым баллончиком, отчаявшихся и загнанных в угол. Джаред облизнул губы.
– Эй, чувак, – сказал он. – Что еще, черт возьми, нам оставалось делать?
– Вы были моими друзьями . – На этом слове у меня сорвался голос, и я едва не потерял дар речи.
– Мы все еще твои друзья, – сказала Аннали. – Если ты просто сдашься, то в итоге тебе же будет лучше. Они обещали, что не причинят тебе вреда и что ты сможешь заключить сделку с КС…
– Да пошла ты. – Я встал и едва не потерял сознание.
– Они все равно тебя найдут. – Она что-то бормотала, а ее голос срывался на крик. – Они знают, где ты находишься, они могут тебя выследить, и когда они это сделают, ты будешь…
Я отрубил видеочат, ослепленный яростью и собственной глупостью. Я шатался, как пьяный, объятый скорбью. Глупец. Почему же еще им понадобилось столько времени, чтобы со мной связаться? Они заключали свои проклятые сделки. Я наклонился, и меня стошнило в кучу мусора пригоршней кислоты и следами химического ожога. Сильная дрожь, вызванная тошнотой, чуть было не разорвала мне грудную клетку, но в конце концов меня перестало мутить, ведь все содержимое желудка вышло наружу.
Я прислонился спиной к шуршащим бумажным объявлениям с предупреждениями и закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Стоя там, я слышал, как ветер растрепал все рекламные листовки, оповещавшие о близости смерти, и коснулся моих щек, чтобы утереть слезы. Тишину нарушил какой-то странный звук – музыка, которая не была похожа на музыку, последовательность нот, сыгранных на незнакомом мне инструменте.
– Траки Уоллес.
Я не сразу открыл глаза. Это было необязательно. Я остался на месте, тяжело дыша, пытаясь не потерять почву под ногами, пытаясь понять, откуда доносится этот звук и что он может означать. Лишь когда на меня упала чья-то тень, я выпрямился.
Президент Бернхем выглядел даже хуже, чем в последний раз, когда я его видел, он напоминал ходячий струп и, очевидно, мучился от боли. И все же он выдавил из себя улыбку.
– Я думал, вы в реабилитационном центре, – сказал я, когда дюжина солдат удачи окружила меня, скрутила руки и сковала их наручниками.
Он покачал головой.
– Это старая уловка. Бывает полезна, когда тебе нужно ненадолго исчезнуть. Хотя я и правда нахожу побережье очень расслабляющим. Когда над нефтяным пятном садится солнце, весь океан выглядит так, будто объят пламенем.
Он развернулся и направился в сторону улицы, прочь от смрадной гнили моего лагеря, а один из его солдат толкнул меня в спину, чтобы я пошевеливался.
Все было кончено. Все было кончено. Но мне уже было все равно. Я даже не испугался. Они могли застрелить меня прямо здесь, и я бы не заметил. Туман рассеялся. Когда над Тихим океаном садилось солнце, сквозь смог плыли разноцветные слои облаков; кишечно-розовые, кроваво-красные – красота, которая напоминала открытую рану.
Что-то маленькое, темное и незнакомое в небе над нами накрыло тенью узкий кусочек проулка, прежде чем опуститься на сетку проводов, чтобы прихорошиться. Мне потребовалась доля мгновения, чтобы вспомнить, как это называется.
Птица.
Она запела и продолжала петь, пока мы медленно шествовали к военной базе. И я забыл, что иду умирать. Я стал трепетанием, сотканным из пения птиц. Я улетал за пределы этого мира на спине, увенчанной темными перьями. Я находился внутри нежного, открытого горла, которое при этом каким-то чудом умудрялось петь.

47

Появление быстрорастущих сельскохозяйственных культур в первой половине столетия, возможно, и спасло от голода двадцать, или около того, миллионов человек, но, черт возьми, остерегайтесь люцерны. Я видел, как она задушила человека, прежде чем тот успел завязать шнурки и убежать. А еще виноград. Я потерял своего доброго друга в Калифорнийском винограднике: лозы обвили его и сжимали, пока тот не лопнул. Я думаю, это расплата. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

По первому впечатлению военная база «Лагуна-Хонда» представляла собой сверкающий комплекс бункеров, ангаров и административных зданий, умопомрачительным ансамблем выстроившихся вокруг холмистого асфальтированного ландшафта, мерцая поодаль от бензинового метеоризма колонн бронетехники. Были слышны индустриальный гул транспортных потоков из беспилотников и роботов, шум механизированных дверей и рев отдачи движков воздушного транспорта, прокатывающегося по воздуху звуковыми волнами. Я насчитал шесть самолетов, прежде чем на шею сел комар и укусил, и тогда я покинул Сан-Франциско; проскользнул вниз по длинной игле шприца, приземлившись во мраке собственных век.
Мгновение, проснувшись и замерзая от последствий, я не мог вспомнить, где я и кто я. Я попытался развеять этот спермицидный туман у себя в голове. Представилось, что я вижу президента Бернхема, наполовину затемненного тяжелой тканью, которая, должно быть, завешивала окна, и он настойчиво шепчет себе под нос: «Они с минуты на минуту явятся сюда, чтобы раскроить ему череп,  – сказал он. Клянусь, я слышал, как он хихикнул. Клянусь, я видел, как он дотрагивался до своего горла и хлопал ресницами, словно во мрачной тени, закрывающей его лицо, увидел фигуру кого-то, кого когда-то любил. – Тогда мы станем свободны, любовь моя… ты и я… навсегда». 
Это было не то сном, не то галлюцинацией. Должно было быть. Но когда я попытался повернуть голову, то услышал лишь жалобный писк сопротивляющегося тела, а Бернхем резко повернулся лицом ко мне.
– Доброе утро, – сказал он спокойным тоном. – Я не ожидал, что ты проснешься.
Комнатушка без окон была уставлена мертвыми деревьями редких пород, порубленными на грузную мебель с толстыми ножками и тоненько нарезанными на бумажные книжки, которые, держу пари, никто никогда не читал.
Полки были забиты старыми медицинскими приборами и образчиками революционных технологий: вскрытая голова прототипа секс-куклы Раам, лишенная волос, тупо смотрела на меня, обнажив внутричерепную проводку.
– Что вы мне вкололи? – Показалось, что мои запястья были привязаны к стулу, пусть даже я не видел никаких креплений. Взглянув на свои ноги, я убедился, что они все еще на месте.
– Целую дозу тетразабензаминоида-55, – небрежно ответил он. – Снотворное. В достаточно больших дозах это смертельное паралитическое вещество. Кроме того, сказать правду, это секретный ингредиент нашей самой популярной продукции – Бекона с хлебными крошками и шестью сырами Мак-и-Бабах™.
Я должен был догадаться. Я годами уминал целые коробки Бекона только для того, чтобы пару часов спустя очнуться на диване с засохшими слюнями, покрывающими мою щеку и обивку. Какая-то пищевая кома.
– Неудивительно, что русские ненавидят Федеральную Корпорацию, – сказал я. – Вы уже много лет вмешиваетесь в дела картеля.
– Целую вечность,  – поправил он меня, а затем пожал плечами. – Еда – тоже наркотик. Мы всегда это знали.
– Так вот зачем вам был нужен «Прыг-Скок»? Чтобы кормить людей?
Если он и удивился, что я разгадал всю его схему, то не подал виду, не считая легкого спазма, заставившего его сжать руки в кулаки.
– Да, конечно, – сказал он. – Мы собираемся нашпиговать их Едой по самые гланды.
– Мы? Вы имеете в виду своих приятелей из Совета директоров?
Это заставило его рассмеяться. От таких звуков у меня по спине побежали мурашки – у него была странная интонация, которая напомнила мне о Смешливом гриппе и о звуках, которые издавали умирающие, перед тем как кровавая рвота заглушала щекотание у них в горле.
– Совет директоров, – сказал он, – кучка надутых некомпетентных бюрократов. Это показушный аквариум c водоплавающими спермобаками, бесхребетными слизняками и рыбами-каплями, лишенными члена.
– Что ж, хоть в чем-то наши мнения совпадают.
– Только один человек оказался достаточно смелым, чтобы мне помогать. Только один человек всегда готов прийти мне на помощь.
Похоже, это был сигнал. Дверь позади меня отворилась. Я попытался повернуть голову, но не смог рассмотреть ничего дальше собственного плеча.
На него легла чья-то рука, и, так как я не чувствовал ее веса, сперва я решил, было, что это гигантская сморщенная шкурка, сброшенная каким-то насекомым. Но затем я окинул взглядом эту руку по всей ее длине, проследил за ней до запястья, потом до груди, соединявшейся с этой рукой, и прошел еще дальше, пока предо мной не предстала цельная картина, облик человека, связывающий все это воедино.
Должно быть, Альберт Коуэлл не был поклонником химической пересадки и силиконовых криоаппликаций: он так явно выставлял напоказ свой возраст, что, признаться, мне доводилось видеть нечто подобное лишь пару раз в жизни. Тем не менее его осанка была идеальной, и двигался он легко и беззвучно, когда обходил гигантский каменный бюст своего молодого «я»; бюст был единственной вещью в комнате, которую можно было бы назвать произведением искусства. Проходя мимо Бернхема, он сделал одну забавную вещь: поднял руку и положил ее не на плечо или руку Бернхема, а на его щеку.
Самое странное, что я уже видел этот жест раньше – именно этот  жест. Он сошел прямиком с Мема-который-расколол-страну: сделанного на длиннофокусный объектив снимка первого президента Бернхема, где он прикасался к лицу Уитни Хеллер, пока та смотрела на него с прифотошопленным выражением обожания в глазах, в то время как толпа протестующих прорывалась через ворота Белого дома.
В моей голове вновь прозвучали слова Эвалин: «Как забавно… все это мы уже проходили». 
– Должен тебе сказать, Траки, ты произвел на меня большое впечатление, – сказал Коуэлл. – После того как русские взорвали скоростной поезд, я был уверен, что мы доставим тебя сюда в фургоне со льдом. Так было бы быстрее, это уж точно.
– Гораздо быстрее, – подтвердил Бернхем. Мне приходилось отводить взгляд всякий раз, когда Коуэлл и Бернхем искоса смотрели друг на друга. Словно желали, чтобы их глазные яблоки стали языками, тогда они смогли бы обслюнявить друг другу лица. – Кстати говоря, ты обошелся Федеральной Корпорации почти в сорок тысяч кранчбаксов. Человекоподобный сплав™ стоит недешево.
Мне потребовалась минута, чтобы понять, что же он имеет в виду.
– Андроиды, – сказал я. – Те двое амбалов в Грэнби. Это вы их подослали.
Бернхем пожал плечами.
– Рафикова уже сделала тебя своей мишенью. Так что не было смысла оставлять тебя в живых. К сожалению, ты сам на это напрашивался. – Он сказал это таким тоном, словно ожидал извинений.
Я вспомнил свой сон, в котором Джаред объяснял правила какой-то новой атмосферной симуляции под названием «Предвестник»: смерть там выглядела совсем как он в реальной жизни – только вот вместо носа у него была миниатюрная черная дыра, а я не знал, как ему об этом сказать. И на секунду, проснувшись в поту, я не мог вспомнить, какая из версий моей жизни была реальной, а какая сном.
Именно так я себя и чувствовал в этот момент: как будто рушилось все, что я знал, но на этот раз объяснить правила игры было некому.
В этот момент оказалось, что я все еще чувствую свой мочевой пузырь, потому что мне ужасно хотелось обоссать свои чертовы штаны.
– Зачем я здесь? – Я задавал себе тот же вопрос еще в кабинете Бернхема, но теперь знал, что его ответ был полной туфтой. – Вы хотели, чтобы я остался жив. А затем попытались меня убить. Вы сказали мне, что «Прыг-Скок» производят русские. Но вы производите его сами, а Рафикова лишь пытается вам помешать. Вы хотели восстановить часть ее мозга, но затем накачали меня наркотиками и позволили мозгу от вас ускользнуть.
– Мозгу? – Руки президента Бернхэма заерзали вокруг стула. – О, да это была всего лишь наша маленькая шутка. Нейронный трансплантат козла был получен от какого-то безымянного даймомана, который продавал органы один за другим ради наркотиков.
– Невозможно вырастить функциональный мозг из образца ткани, – сказал Коуэлл. – Даже крошки должны это знать. – Он прищурился, глядя на меня. В его глазах была какая-то странная муть, как будто зрачки были обращены внутрь. – У тебя есть все, что нам нужно, Траки. И это все благодаря твоему доброму другу мистеру Роупсу.
К моим пальцам стала возвращаться часть привычных ощущений. Но как только я попытался пошевелиться, ничего не вышло – я лишь задергался в конвульсиях.
– О чем это вы? – спросил я, в то время как президент Бернхем вовсю трахал взглядом Альберта Коуэлла.
– Ты знаешь историю о Троянском коне? – спросил мистер Коуэлл. Он был легок, как пух, когда двигался: даже не оставлял на ковре отпечатков своих ног.
– Конечно, – сказал я. – Два года назад она облетела все каналы. Оказывается, фирма «Троян» спонсировала Секси-Раамов в Дакотах и платила им, чтобы те распространили слухи о суперсифилисе…
– Да не о Троянской блудне. О Троянском коне. – Я покачал головой, и хмурый взгляд Коуэлла слегка углубил его морщины. – Согласно мифологии, греки победили троянцев, принеся в дар своим врагам огромного деревянного коня, забитого под завязку их солдатами. Троя приняла этот дар и открыла ворота, чтобы впустить солдат, тем самым бессознательно предвосхитив собственную гибель. – Помолчав, он добавил: – Другими словами, все они умерли.
Сраные богачи. Вечно они тратят CO₂ на лишние слоги.
– Разумеется, биотехнологический вирус N-3, который уничтожил четверть населения континента в конце 20-х годов, был, своего рода, Троянским конем. Как ты знаешь, японские военные выпустили его на Корейский полуостров в 2022 году в виде зараженных муравьев местного вида. Но, к несчастью, нам не удалось его локализовать. – Он пожал плечами. – Ты был нашей деревянной лошадкой, нашим Pheidole fervida , нашим секретным грузовым судном.
Пот щекотал мне ягодицы, и я был не в состоянии даже сжать их.
– Я все еще не понимаю, о чем вообще, блин, вы говорите.
Коуэлл улыбнулся. Его зубы были шокирующе-белыми и чересчур огромными, словно плитка из душевой, утопленная в обнаженных розовых деснах.
– Насколько я понимаю, ты едва не сбежал из Производственного отдела № 22, – сказал он. – Врачи извлекли из твоего тела почти шестнадцать унций шрапнели. Но как ты думаешь, Траки, действительно ли они вытащили из тебя все?

48

Зачем курица перебежала через дорогу? 
Ей не удалось взять лапками пистолет, а таблетки были слишком дороги. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Через одну-единственную – сокрушительную – секунду я все понял.
Разве не это мне снилось еще в Кранчтауне? Разве я не представлял себе президента Бернхема у своей постели, в то время как мой живот был распорот, напоминая чью-то улыбку?
– Чем вы меня напичкали? – спросил я. По крайней мере, наркотик не давал мне ощутить прилив паники во всем теле. Он просто держал меня за горло.
– Конвертировать человеческие мозги в миниатюрные жесткие диски бесполезно, если только у вас нет сервера, чтобы их подключить, – сказал Альберт Коуэлл вместо ответа. – Рафикова – единственный человек в мире, которому удалось успешно закодировать инструкции для полной, индивидуальной, мгновенной передачи, а также вывода и переопределения сознания.
– Знаю, – огрызнулся я. Теперь я мог пошевелить всеми пальцами ног. Постепенно действие наркотика сходило на нет: как и любая порядочная крошка с одного из самых бедных аванпостов компании, я получал кайф по большей части от пищевых ком и потому обладал довольно высокой устойчивостью. Я был уверен, что сцапал бы Бернхема и Коуэлла, если бы только мог сделать чуточку больше, нежели просто указывать на них пальцем ноги. – Она выиграла Премию Бернхема.
– Вообще-то Коуэлл добился успеха задолго до нее, – сказал Коуэлл. – Но воспроизвести результаты уже не удастся.
Христовы орехи и бублики™. Он был еще занудней, чем заурядный богач. Он был одним из тех богатых кексов, которые говорят о себе в третьем лице, словно они слишком важные персоны, чтобы употреблять однобуквенное местоимение.
– Мне жаль тебя разочаровывать, – сказал я, – но я не думаю, что первому президенту Бернхему так уж хотелось запихнуть мозговые клетки в козла.
Впервые за все время Коуэлл потерял самообладание.
– Да я не про этого сраного козла, – огрызнулся он.
А президент Бернхем сказал:
– Малыш, успокойся.
Это подтвердило мои мысли. Эти два недотепы втюрились друг в друга. Забудьте о правах ЛГБТКААГН – я только «за». Что нам нужно, так это законы против зла как такового. Вот вам правда жизни: есть один говнюк – ладно, но когда будет два говнюка, дерьмо будет размазано по всему полу в ванной.
Бернхем продолжил рассказ вместо него.
– Она десятилетиями прятала сервер в командном центре Вооруженных сил Российской Федерации к северу от внутренних районов страны, в бывшем ядерном бункере. Она была единственной, у кого имелся полный доступ к системе безопасности. Мы же десятилетиями пытались обойти ее систему информационной безопасности. Но даже команде из двадцати лучших хакеров со всего мира это не удалось. Так что в итоге мы нашли дипломатическое  решение.
На секунду я был настолько ошеломлен масштабом того, что под этим подразумевалось, что смог лишь издать какой-то хрип.
– Блэкаут, – сказал я наконец. – Это вы убедили Содружество отключить от электроснабжения Советский Федеративный Фронтир.
– Субмарины Федерации вторглись в исключительную морскую зону Содружества, несмотря на неоднократные предупреждения о необходимости ее покинуть.
– Дайте угадаю. Вы, ребята, тоже имели к этому какое-то отношение?
Руки президента Бернхема затанцевали в судорожном ритме. Его пальцы были такими тонкими, что здоровенное изумрудное кольцо могло вот-вот соскользнуть с костяшки. Но он не стал ничего отрицать.
– Русские подводные лодки, – сказал он, – взломать легче, чем центр обработки данных Рафиковой. Это не заняло много времени для двадцати лучших в мире хакеров. Трудней всего было заставить Содружество присоединиться к санкциям. Но, в конце концов, они это сделали.
Я вспомнил. Джаред даже упомянул об этом в то утро, когда Билли Лу штурмовал Производственный отдел № 22. За сорок восемь часов значительная часть территории Российской Федерации погрузилась в полную темноту.
Ни электричества, ни робототехники, ни систем связи. И полное отсутствие системы информационной безопасности.
– К счастью, наши оперативники были уже наготове. Мы репетировали изъятие в течение многих лет.
– Изъятие? Вы имеете в виду кражу ? – спросил я его.
– Я имею в виду политику, – сказал он. – Когда на кону стоят национальные интересы, неизменно случаются жертвы.
– Похоже, что ваши интересы влекут за собой гораздо большее число жертв, чем интересы остальных, – заметил я.
– Назовем это погрешностью округления, – ответил он.
Теперь я все понял. Отчаянные игры Рафиковой, ее нападение на скоростной поезд, налет на Кранч 407… Даже всякие мелочи имели какой-то умопомрачительный смысл: девушка из Лас-Вегаса, которая предлагала мне подмену. Парень в подземке, который временно вырвался из-под контроля Рафиковой и умолял помочь ему освободиться от ее власти.
В течение нескольких недель запатентованный машинный код Рафиковой – уникальная программа, которая превращала сознание в транслируемый импульс, загружая мысли в облако и пропуская через серверы Рафиковой сотни тысяч разумов, – занимал место рядом с моей селезенкой.
И я доставил его прямиком в последнее место на Земле, где ему стоило находиться.
– Так какой же у вас план? Захватите контроль над всеми Попрыгунчиками, загрузив систему Рафиковой? Выведете из игры Федерацию? Снимете Совет директоров? Или вы просто хотите, чтобы десять миллионов человек поработали для вас ручками?
Президент Бернхем ухмыльнулся в той же манере, в какой ухмыляются трупы людей, умерших в крике.
– Мы уничтожим их всех, – ответил он. – Федерацию, Совет, Содружество, Новое Королевство и всех техасцев.
– Это безумие, – заключил я.
Коуэлл нахмурился так, что его лицо вытянулось почти до самой шеи.
– Вообще-то это прагматизм. – Он подошел чуть ближе, скользя по ковру своей невесомой походкой. – Ты знаешь, почему мы называем бедные, необразованные и наркозависимые массы муравьями , Траки? Потому что, как и муравьи, они лучше всего умеют выполнять приказы. Они – тела этой великой нации, предназначенные для труда, для физических страданий и физических наград. Секса. Сна. Химического кайфа. Даже наших запатентованных пищевых ком. Другие же созданы думать, размышлять, принимать решения, использовать  свои тела для работы, воплощать в жизнь высшее видение общества как единого целого. Они являются центрами управления. Они и есть мозги. – Он улыбнулся. – А ты знаешь, как это называется?
– Дайте угадаю, опять политика, – сказал я. Он покачал головой.
– Естественный порядок вещей .
Я бы отдал все, что у меня сейчас было, все, что у меня когда-либо было, за пистолет, из которого можно было стрелять, и палец на спусковом крючке. Я бы отдал свою жизнь. Я никогда никого не любил так, как ненавидел его в тот миг, даже свою маму. Это напомнило мне черную дыру из давнего сна: мне хотелось засунуть в нее все клетки его тела, одну за другой, под музыкальное сопровождение из его криков, и все равно это не утолило бы мою жажду крови.
– На протяжении большей части человеческой истории люди принимали это как неизбежное. Некоторым суждено стать манипуляторами. Другим суждено стать объектом манипуляции. Лишь в последние несколько столетий мы сошли с этого пути.
– Значит, вы просто историк с добрыми намерениями, так получается? Вы просто пытаетесь вернуть нас на прежний путь?
– Именно так поступают лидеры, – сказал он, как будто мы произвели какой-то довольно простой математический расчет.
– И Премия Бернхема не имеет к этому никакого отношения, верно? Она не имеет никакого отношения к тому, что Рафикова решила головоломку, к которой вы даже не знали, как подступиться?
Он так на меня посмотрел, сверху вниз, что расстояние между нами увеличилось до мили.
– Ты действительно очень глуп даже для муравья.
– Признайте это. Она вас сделала. – Теперь, когда я знал, что могу, по крайней мере, подразнить его, я не мог отказать себе в таком удовольствии.
– Первый президент Бернхем бежал сюда вместе с Уитни Хеллер, прося вас о помощи. Но вы не смогли  им помочь.
Коуэлл сидел совершенно неподвижно. Он смотрел на меня с каким-то странным выражением, как будто на самом деле смотрел куда-то еще. Как будто в его глазах что-то умерло.
– Их тела были найдены неподалеку отсюда, не так ли? – Я продолжил: – Их расплющило мусоровозом во время беспорядков.
И вновь последовала странная пауза, напоминающая зависание, какое случается сразу после того, как вырубается ваш системный оператор. Затем по телу Коуэлла пробежала рябь и попала ему в глаза, заставив его сфокусироваться.
– Их тела, – тихо повторил Коуэлл. – Да. Их тела  были найдены. – И он рассмеялся. Если ты когда-нибудь слышал, как страдающая от астмы кошка пытается выплюнуть измазанную бензином речную крысу, то поймешь, на что это было похоже. – В том-то все и дело. То, что он сделал, просто гениально, – сказал Альберт Коуэлл. – Их тела были найдены. И все решили, что они мертвы.
– Марк . – Президент Бернхем отчетливо произнес свое имя.
Но ответил ему Коуэлл.
– Все в порядке. Он ведь все равно умрет, так ведь?
– С минуты на минуту, – подтвердил Бернхем. К его чести, он не очень-то этому радовался. – Как только опиаты достигнут его сердца.
Когда он сжимал и разжимал подлокотники своего кресла, изумрудное кольцо ловило лучи света и светило мне прямо в глаза.
Прямо мне в глаза. 
Проходя сквозь грудь, мышцы, ткани и жир Альберта Коуэлла без особого молекулярного усилия.
Голограмма.
На какое-то мгновение сердце замерло, и я подумал, что тетразабензаминоид-55 уже начал действовать.
Альберт Коуэлл был голограммой.
– Видишь ли, я никогда никому не рассказывал о своем маленьком триумфе, – сказала голограмма Коуэлла. – Президент Бернхем не умирал. Он просто покинул свое тело. А если точнее… он обменял его.
И он медленно повернулся к Марку Дж. Бернхему, единственному сыну последнего президента, ерзающему в своем кресле.

49

Если вы никогда не бывали на аукционе, на котором продают целую страну, то рекомендую его посетить по одной простой причине: секс. Нет лучшего афродизиака, чем когда весь мир идет с молотка с пятидесятипроцентной скидкой. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

– Нет. – Едва коснувшись моих миндалин, это слово, как и я сам, тут же потеряло самообладание и нырнуло обратно мне в пятки. – Нет .
– Страна разваливалась на части, – сказала голограмма Коуэлла. Большая, мрачная, уродливая правда уткнулась носом мне в ухо и прошептала только: «Уитни Хеллер» . Теперь, когда я был весь во внимании, я заметил, что динамики не всегда работают так, как надо: на этот раз его слова зазвучали немного левее. Я заметил динамик в картинной рамке на одной из полок у него за головой. – Слухи о мятеже распространялись в рядах солдат на базе – им было приказано сражаться за союз, но многие из них хотели отделения. У нас не было времени определиться с выбором физической оболочки.
Я сжал руки в кулаки. Мои руки. Я снова мог ими пошевелить. Бернхем посмотрел на меня слезящимися глазами.
– Рассеянный склероз, – сказал он. – Наследственный. Не проявлялся лет до двадцати. Даже самое лучшее лечение ни хера не помогло, лишь отсрочило…
Он замолчал, потому что в глубине комплекса раздался взрыв: массивный, отдаленный бум, от которого ненадолго задрожали стены, напоминая наземные последствия акустического фрекинга. Через секунду мой нос защекотал запах дыма. Над головой застучали шаги, обрушивая с потолка шквал штукатурки.
– Что, черт возьми, это было? – воскликнул Коуэлл. Пока я смотрел, пыльный вихрь прошел, кружась, прямо через его макушку, просачиваясь вниз сквозь его грудь, живот и область гениталий, и наконец упал сквозь его ноги на ковер.
– Рафикова, – произнес президент Бернхем. Он крепко держался за подлокотники, словно боялся, что его стащат оттуда силой. – Должно быть, она пробралась внутрь.
– Невозможно.
– Что я пытался тебе втолковать? У нее повсюду есть сторонники, даже среди военных. Нас сдал какой-то предатель.
Голографические глаза Коуэлла едва взглянули в мою сторону.
– Позвони Лопесу-22 и скажи, чтобы он вытащил свой член из этого жалкого головоногого моллюска, которого называет своей сексуальной куклой, и принес мне хирургический рой. И это  тоже. Для загрузки нам понадобится их помощь.
Судя по тому, как президент Бернхем сосредоточил взгляд у себя на носу, я понял: он изо всех сил пытается подключиться к системе внутренней связи. В этом и состояла проблема поддельных МыслеЧипов™: сложные команды выполнялись так медленно, что это больше походило на сильный запор.
Наконец, проворчав что-то себе под нос, он наладил связь.
– Лопес-22, – сказал он вслух. – Если вы ждали официального приглашения, не могли бы вы притащить сюда свой жалкий член, прежде чем нам всем придется выучить русский гимн?..
Я бросился к нему. С ревом вскочил со стула и прыгнул, и клянусь, когда я летел сквозь все это пустое пространство, в котором должно было находиться тело Альберта Коуэлла, мне казалось, что я его чувствую – такую сырую, холодящую внутреннюю пустоту, словно я в самом деле проходил через нечто вроде телесной полости.
Я резко упал на президента Бернхема и сразу же повалил его из кресла на ковер, так что он уткнулся подбородком в пышную ткань из шерсти и кашемира. Он закричал, и я тоже закричал и попытался удержать его, пока он бился, словно какая-то ископаемая рыбина, которая внезапно ожила; вырвавшись, он случайно опрокинул бронзовый бюст, который выглядел совсем как подарок, врученный по случаю двадцать пятой годовщины трудовой деятельности в индустрии зла. Падая на пол, он едва не раздробил мне лодыжку, промахнувшись всего на пару дюймов.
Внезапно голограмма Коуэлла погасла. Бюст разбился, обнажив гнездо технологических внутренностей – изящных механических деталей, что объясняло, почему Коуэлл двигался так легко для человека в его возрасте.
– Помогите! – Бернхем рыдал в пустоту. Усмирить Бернхема было несложно – он с трудом перевернулся на спину, чтобы не задохнуться в ворсе ковра. – Помогите! Помогите!
– Заткнись. – Я вскочил на ноги и с силой ударил его по ребрам. Он закашлялся, всхлипнул и затих. Глядя на того, чье тело сумело победить недуги, теперь свернувшегося на полу калачиком, я не мог поверить в то, что Коуэлл поместил мозг Бернхема-старшего в тело его сына. – Я могу размозжить тебе голову, превратив ее в желе, так что будь умницей и скажи мне правду. Кто говорит от лица Коуэлла?
– Наркотик должен был тебя прикончить, – всхлипывал Бернхем. – Во всех наших клинических испытаниях тетразабензаминоид-55 за считаные минуты вызывал паралич и остановку сердца.
– Да уж, держу пари, что твои подопытные выросли не в Кранч 407, – ответил я. – С того момента, как я родился, я выпердел больше тетразабензаминоида-55, чем та доза, которой вы меня рассчитывали накачать. Я спрошу тебя еще раз. Кто говорит от лица Коуэлла ?
– Я сам говорю за себя.
Эти слова гремели из всех скрытых динамиков разом. Должно быть, их там были сотни, они прятались на книжных полках и стенах, в повседневных предметах, разбросанных по комнате.
От совокупного звукоусиления у меня едва не лопнули барабанные перепонки. Я двигался по кругу, осматривая стены и потолок, словно настоящий Коуэлл (или кто там был в его теле) мог вот-вот появиться мокрым пятном на потолочном багете.
– Покажись, – сказал я. У меня волосы встали дыбом. Совсем скоро Лопес-22, кем бы он ни был, и толпа охранников ворвутся внутрь, чтобы разорвать меня на куски.
– Я не могу, это убьет всю магию… Кроме того, разве так не веселей ?
На этот раз каждое его слово звучало из нового аудиовыхода. Под перекрестным огнем его голоса я мотался из стороны в сторону.
– Скажи мне, где ты, – попросил я.
Ответа не последовало. Президент Бернхем расхохотался, не вставая с пола, хотя мне едва ли удалось отличить его смех от приступа удушья. Лежа на спине, с дрожью сжимая руки в кулаки, он был похож на какого-то ознобинового младенца-переростка.
Я схватил серебряный складной нож со стола Коуэлла, сел рядом с Бернхемом и приставил лезвие к его горлу.
– Скажи мне, кто ты такой, – повторил я в пустоту, – или Бернхем умрет. Оба  Бернхема умрут.
– Ты меня разочаровываешь, Траки Уоллес. – Даже несмотря на то, что его речь продолжала разноситься по комнате во всех направлениях, вызывая у меня головокружение, он хотя бы слегка приглушил громкость. – Ты действительно считаешь, что мы настолько глупы, чтобы рисковать всем ради хрупкости смертного тела? Ты совсем меня не слушал?
– Он всего-навсего крошка. – Бернхем задыхался от собственного отчаянного смеха. – Крошки не слушают. Они не думают. Они просто этого не умеют.
– Заткнись. – Я чуть сильнее прижал нож к его коже, так что на лезвие вытекло несколько капель крови. – Покажись! У тебя есть десять секунд, прежде чем я пырну его ножом.
– Если ты это сделаешь, то умрешь вместе с ним, – сообщил голос Коуэлла. – Это же бункер, Траки. Дверь можно открыть только с помощью кода. Так что будь осторожен с голосовыми связками президента. Я боюсь, после всего, что ты пережил, голодная смерть станет для тебя особенно печальной участью.
Я знал, что он не блефует. Но на какое-то мгновение мне стало все равно. На какое-то мгновение я почти на это решился. Я видел, как вздымаются сердечные мышцы Бернхема, как тонкие ленты его вен готовятся отдать мне свое тепло. Я никогда не был так близок к эрекции со времен Вегаса.
На какое-то мгновение мне показалось, что оно того стоит. Затем, коротко вскрикнув, я позволил Бернхему уронить голову.
– Мудрое решение, – протянул Коуэлл.
Я с трудом поднялся на ноги и обернулся, ослепленный первобытной яростью, целясь ножом в динамик, почти незаметный в корпусе старого пресс-папье. Я вонзил лезвие прямо в металл (во всяком случае, попытался), но все, чего добился, так это грохочущего искусственного эха, от которого у меня заныли зубы.
– Где же ты? – Я сплюнул. Буквально. Наркотик оставил неприятный привкус во рту и избыток слюны. – Я хочу тебя видеть.
– О, я в этом сомневаюсь, – ответил голос Коуэлла, на этот раз из аудиовыхода слева от меня. Я бросился вперед, воткнув нож прямо в книжную полку, больше не раздумывая, больше не планируя, но поддавшись мрачному желанию крушить, крушить, крушить, словно Попрыгунчик, ожидающий наступления апокалипсиса.
Но Коуэлл лишь рассмеялся.
– Ты здесь застрял, Траки, – в голосе Коуэлла все еще звучали высокие ноты, когда он смеялся. – Нет смысла из-за этого сердиться.
Я схватил первое, что попалось мне под руку (обезглавленного Раама со вскрытым черепом, набитым силиконом и печатными платами), размахнулся, словно базовый подающий в «Смертельном вызове» от «Реального спорта», и бросил. Я даже не знал, куда целился. Я никуда не целился. Когда Раам полетела к шторам в углу, я подумал, что она стукнется о стенку позади них.
Вместо этого она пролетела прямо сквозь невидимую щель в бархате. Бернхем закричал.
Шторы слегка покачнулись, словно пьяницы, пытающиеся удержаться на ногах, а затем замерли. И на этот раз Коуэлл промолчал.
Я замер. Лишь раз, всего лишь раз меня посещало такое же чувство, что и теперь. Это было еще на Пригорке, когда я был ребенком восьми или девяти лет, после того как в городе разбили лагерь для толпы захолустников, которые рассказывали, что спасаются от насилия на границе Синопек-ТеМаРекс: тогда во время ночных набегов были истреблены целые города захолустников, их семьи казнены во сне, а деревни сожжены.
О чем они умолчали , так это о том, что Синопек стал совершать набеги после того, как на границе был зафиксирован случай заражения вирусом C-1: изо дня в день появлялась дюжина трупов, затем две дюжины, затем пятьдесят. Переносимый по воздуху, невосприимчивый к антибиотикам, способный выживать на любой поверхности, на одежде, на оружии, в уборных более семидесяти двух часов, грипп C-1 находил себе носителя, а затем взрывал его изнутри, сотрясал его в предсмертном хрипе, вызывал кровотечение из глаз и изо рта, заставлял громогласно чихать, отчего вирус фонтаном вырывался еще на пятьдесят футов.
Двести тысяч человек умерли на Пригорке за неделю, прежде чем всех носителей поместили в карантин. Всех, кроме одного: рассказывали, что одна маленькая девочка каким-то образом выскользнула из лагеря для заболевших, воспользовавшись одним из разгрузочных лотков для выгрузки тел прямо в усиленные металлические баки, обычно используемые для ядерных отходов.
Целый день никто не мог говорить ни о чем, кроме этой девочки, того смертного приговора, который она несла с собой, и где, черт возьми, она могла находиться. Мы с Джаредом пугали друг друга, делая вид, что заметили ее издалека. Мы представляли себе всевозможные способы, которыми она могла заманить нас к себе, – она могла свернуться в одном из ливневых стоков и притвориться, что ей нужна помощь, прикрыв лицо волосами, чтобы мы не заметили ручеек крови, пока не станет слишком поздно.
Торопясь вернуться обратно из ночлежки Джареда до комендантского часа, я застрял в заторе из-за толпы людей, остановившихся посмотреть, как Кадровая служба арестовывает низкоуровневого техника по контролю качества, чьи соседи сообщили, что он чихает на работе. Он сопротивлялся (попасть в карантин было смертным приговором), и едва я свернул среди мусора в один из узких проходов, которые мы называли переулками, как услышал, что КС прикончила его двумя выстрелами в голову.
Я был совсем один. В переулках было темно, даже когда нам не отключали свет, как было в тот раз; карантинному лагерю требовалось много электричества, чтобы не пропускать воздух наружу. И вдруг у меня возникло странное чувство, будто кто-то засунул мокрый палец мне в ухо, но только по всему телу: влажное, скользкое ощущение, будто что-то тут нечисто. Присутствие постороннего.
Я обернулся и увидел ее. Она оказалась даже меньше, чем я себе представлял. Почти все ее лицо было скрыто во мраке. Насколько я мог судить, глаза не пылали красным огнем, а зубы не были заострены до демонических точек. Она выглядела как ребенок.
Разве что, когда она сделала шаг вперед, в узкий туннель света, отбрасываемого моим визором, я увидел, что ее губы были покрыты засохшей кровью.
На мгновение она просто уставилась на меня, и в этот момент весь мировой страх охватил мое тело.
Она сказала:
– Я сейчас чихну.
И тогда перед тем, как мой мозг послал приказ бежать , я застыл в темноте с черноротым ребенком; еще мгновение – и она обречет меня на смерть вместе с собой. Вот что я чувствовал, направляясь к бархатным шторам.
– Не надо. – Бернхем приподнялся на локте, пытаясь ухватиться за стул, но не дотянулся до него всего пару дюймов. Я отодвинул его подальше, и лицо президента исказила паника в сложной геометрии отчаяния. – Не ходи туда. Ты об этом пожалеешь, клянусь Богом, ты пожалеешь…
Но было слишком поздно. Я наконец добрался до штор и обнаружил, что узкая щель между ними почти приподнялась, чтобы встретиться с моими пальцами, будто все это время только этого и ждала.
Я сделал глубокий вдох. Мне представилось, что вместе со мной вздохнула сотня скрытых динамиков.
Затем я прошел через шторы.

50

В наше время людям удалось создать умные вирусы и модифицированных слепых креветок, чтобы фильтровать химические отложения в Чезапикском заливе. Людям удалось заставить комаров доставлять вакцины с каждым укусом, научить роботов уделывать вас в шахматы в любой день недели. Чего людям пока не удалось сделать, так это научиться создавать вещи, которые бы приносили нам всем бабло. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

В реальной жизни гигантский мозг оказался мозгом вполне нормальных размеров.
Но, будучи подключенным к расщепленному позвоночнику тысячью тонких, как нити, проводов, плавая в амниотической мгле, в аквариуме, который удваивал мое отражение на своей поверхности, и, возвышаясь, словно покалеченное солнце, над благоговеющим городом из серверов, жестких дисков, командных модулей, как новейших, так и устаревших, он казался в три, даже в четыре раза больше обычного.
Не знаю, сколько я там простоял. Оказывается, время летит незаметно, когда гигантский бестелесный мозг у тебя на глазах пульсирует от мыслей сквозь сотни тысяч соединительных кабелей и богатый питательными веществами раствор цвета концентрированной мочи.
В конечном счете я не смог придумать ничего лучше, чем просто спросить:
– Что это за херня?
Мозг загорелся неоновым светом, что бывает у светлячков-мутантов, которые буквально взрываются при виде мухобойки.
– Я бы пожал тебе руку, но… – Ей-богу, если мозги вообще умели пожимать плечами, то этот точно умел.
Преобразование электрохимических импульсов в машинный код, а затем в человеческий голос не обошлось без алгоритмической подстройки: голос, который звучал сейчас, был наполнен скрипучим акцентом Старого Нью-Йорка, жесткого места, где большие деньги крутились в очень грязных руках.
И я это знал.
– Бернхем, – догадался я. Через долю секунды я был уверен: это массивное глобулярное скопление нейронов и было Марком К. Бернхемом, который все это время был жив – или наполовину жив, в зависимости от того, как на это посмотреть.
– Извини за Коуэлла, – был его ответ. Я наблюдал за тем, как мозг обдумывает нужные слова за долю секунды до того, как я их услышу: пиротехнические, разноцветные фейерверки различной нейронной активности. – Но, по понятным причинам, я предпочитаю оставаться за кадром. Всего несколько человек на всей базе знают, что Коуэлл погиб во время беспорядков.
– Значит, ты изображаешь Коуэлла уже полвека? – спросил я.
– Я его не изображаю . Это тяжелая грязная работа – управлять предприятиями Кранч Юнайтед с военной базы НДС. – Когда он разозлился, акцент усилился.
У меня голова пошла кругом от всего этого безумия.
– Но твой сын… – начал я и замолчал, когда Марк Дж. Бернхем начал кричать.
– Я убью тебя! – Он возился с занавесками, продираясь сквозь неразбериху ткани и волоча за собой омертвелые ноги, точно мусорный след. – Я убью тебя, если ты прикоснешься хотя бы к одному из этих мониторов…
– Все в порядке, зайчик. Перестань так визжать. Он не может мне навредить. Ты же знаешь.
Наконец-то я понял.
– А ты – Уитни Хеллер, – сказал я той разъяренной корчащейся массе, которая ползла в мою сторону.
Выражение неприкрытого женского отвращения взирало на меня с лица Марка Дж. Бернхема. Она ничего не сказала – просто сплюнула, а ее большой плевок угодил прямо мне на ботинок. Теперь мне стало ясно, зачем она носила все эти цацки. Ходили слухи, что она спустила половину Казны на свои личные расходы.
– Ты должен простить ей эти вспышки гнева. Она настоящая бунтарка и всегда такой была.
Бестелесный мозг и его любовница-сын: офигенская история любви.
– Почему Хеллер получила тело, а ты застрял в этом аквариуме?
– Очевидно, что это не входило в наш первоначальный замысел, – сказал он. Уже существовала простая процедура обмена телами, а я, как идиот, о ней и не знал. – Я должен был поменяться мозгами со своим сыном – не то чтобы он делал кому-то какие-то одолжения, – а Уитни собиралась переместиться в тело милого маленького сержантика с замечательной  структурой костной ткани.
– Я специально ее выбрала, – надулась Уитни.
– Но мы не рассчитывали ни на землетрясение на линии разлома, ни на путч, который начался в тот момент, когда половину базы «Лагуна-Хонда» смыло в море. Коуэлл был занят в операционной. Он проделал все сложные операции, все рутинные процедуры, но оставил свою команду отвечать за размещение, а сам пошел помогать сортировать пострадавших. К сожалению, главный хирург Коуэлла был убит в первой контратаке, оставив мозг Уитни в руках нескольких интернов.
– Идиоты, – фыркнула Уитни.
Мозг Бернхема сочувственно пульсировал синим.
– Произошла путаница, – продолжал он. – Коуэлл был убит прежде, чем обнаружил свою ошибку. На самом деле тут нет ничего политического. У того парня были серьезные проблемы, он много лет конфликтовал с Коуэллом. Верил, что его обошли с повышением по службе. Обычное дело.
– Должно быть, это стало непростым путешествием, – сказал я. – Был президентом Соединенных Штатов, а стал обитателем аквариума.
– Это правда. Стоит только привыкнуть к тому, что у тебя есть тело, и тогда трудно просто взять и все это бросить. – Треск электрической активности превратился в смех. – Но какой смысл в обладании всего одним телом, когда можно заполучить миллионы?
Как всегда говорила моя мама: уступи богатому кексу дюйм, и он пристрелит тебя, просто чтобы забрать у тебя линейку.
Возможно, большой плавающий мозг Бернхема знал, о чем я думаю, – каналы с обзором на 360 градусов, которые транслировались прямо в его зрительную кору, вероятно, отлично справлялись с чтением по моему лицу.
– Видишь ли, Траки, вся эта история сводится вот к чему. В мире не так уж много проблем – есть всего лишь одна  серьезная проблема. Слишком много людей, и на всех всего не хватает. Не хватает еды, не хватает нефти, не хватает земли. Невозможно сделать так, чтобы всего всем хватало. Единственная проблема состояла в том, что мы купились на ложь, будто каждый заслуживает своей честной доли.
Это было так забавно: то, как он говорил, то, как статика его мозга текла через жидкий бульон с питательными веществами, поддерживающими его жизнедеятельность, будто далекие разряды молнии пронизывали небо, темное от облачного покрова, – нечто гипнотическое, как будто слышишь чей-то закадровый голос в конце времен.
– В природе самые слабые животные голодают. Самые сильные выживают. Все просто. В конце концов, мы просто животные. Пора восстановить некий естественный порядок вещей. Некоторым людям придется умереть. Даже миллионам людей. А миллионы других должны будут служить. Но лев и его львица будут жить. Они будут жить вечно.
Голос Бернхема звучал будто издалека. Я потерял след своего тела. Я парил над комнатой. Парил под потолком, набирая скорость, перелетая через крышу и наблюдая, как комплекс под моими ногами становится не чем иным, как скоплением форм и геометрических фигур; я парил над Сан-Франциско.
Я летел сквозь холодную атмосферу, и подо мной простирался весь континент, целиком, сожженный, раскуроченный, изувеченный континент, и все его маленькие городки и большие города, все следы человеческих разрушений с такого расстояния были едва различимы. Я чувствовал, что Земля превратилась в одну сплошную рану, в какое-то покалеченное, прихрамывающее существо, и протянул руку, чтобы обнять его, защитить его, как вдруг снова стал резко падать, все быстрей, и быстрей, и быстрей, проваливаясь сквозь морозный и разреженный воздух, и резко вернулся в свое тело – как раз в тот момент, когда мозг Уитни тащил искалеченное тело Бернхема-младшего к маленькой электронной клавиатуре, скрытой среди панельной обшивки.
– …Пора покончить с этим, – сказал мозг Бернхема. – Наши хирурги будут здесь с минуты на минуту. Но знаешь, нет худа без добра. Ты оказал нам огромную услугу. По крайней мере, ты прожил жизнь не зря.
В моей руке что-то было. Серебряный складной нож. Я все это время держал его в руке.
– Ты, наверное, хочешь, чтобы тебя похоронили рядом с мамой. Но транспортные расходы в этом году резко поднялись в цене. Ты уж прости. – Мозг Бернхема бурлил от электростатического смеха. – Кстати, чем там мы ее жахнули, напомни? Печеньем™?
– Картофельными шариками™, – напомнила Уитни и начала вводить длинную последовательность цифр, которая откроет бункер. – Забавно, но ей даже не нравились Картофельные шарики™.
Сделав два шага, я оказался над ней. Я схватил эту сучку за голову и провел ножом по ее горлу, позволив крови растечься по всему ковру.
– Забавно, – эхом отозвался я. Это единственная хорошая черта в богачах: у них кровь идет точно так же, как и у всех остальных.

51

По правде говоря, я не большой поклонник Западного побережья. Любое место с такой расчудесной погодой, по ходу дела, пытается этим компенсировать какую-нибудь срань. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Как только остатки жизненных сил Уитни Хеллер утекли через вены Марка Дж. Бернхэма, раздался мощный взрыв, и у меня подкосились колени. На долю секунды свет погас, а затем генератор снова запустил питание. В таких объемах, что мозг, подключенный к четырем дюжинам компьютерных мониторов, смог кричать, и Бернхем закричал.
– Ах ты сраное ничтожество! Теперь ты по уши в дерьме, сукин ты сын. Ты хоть представляешь, что ты сейчас наделал? – Теперь, когда он разозлился, его безупречный стиль облез и обнажил манеры уроженца побережья.
Даже с другой стороны штор я мог сказать наверняка, что Уитни действительно открыла двери в бункер. Мне сообщил об этом гром приближающихся шагов.
– Я сдеру с тебя кожу слой за слоем, я свяжу тебя твоими собственными кишками. Я отрежу тебе член и украшу им рождественскую елку…
Несмотря на всю его болтовню о миллионах тел, я мог сказать наверняка, что он отдал бы все за одно-единственное, и за кулак, чтобы избить меня до кровавых соплей.
– Не думаю, – ответил я. Затем послышались отзвуки голосов. Дружелюбные акценты, слегка более мягкие, чем жесткая вокальная шрапнель русских.
Кто-то вдребезги разбил мой визор, пока я был в коматозном наркотическом тумане, но, когда я поддел ногтем крышку с ионным аккумулятором и обнажил схему, оказалось, что жесткий диск в полном порядке.
Еще одна бомба, на этот раз в другой части комплекса. Я отшатнулся к стене, увернувшись от куска штукатурки, упавшего с потолка. Мозг Бернхема покачивался на миниатюрных волнах вязкой питательной массы.
Я вытряхнул на ладонь жесткий диск размером с ноготь большого пальца. Меня сводила с ума мысль о том, сколько информации было погребено в электрических иероглифах его программного обеспечения: команды, персональные настройки, обучающие циклы, коды доступа, маршруты. Меня сводила с ума мысль о том, что вход на Дорогу из желтого кирпича был запрятан в той микросхеме, что там были и Плохая Киса, и оружейные склады, и торговцы людьми, и все, что вы только пожелаете найти, бесконечные ветки, порождающие другие ветки, масса информации, которая порождала собой новую информацию, словно разворошенный палкой муравейник.
Словно вирус.
Вредоносная программа, запрятанная на жестком диске и открывавшая доступ к тысячам различных серверов, к триллионам различных строк кода: колоссальная сенсорная перегрузка, которая оглушала и ослепляла, даже поступая через канал визора и однопользовательский профиль. Но мне было интересно, что же произойдет, если эта галактика информации, этот бесконечный поток хлынет прямо в ствол головного мозга.
Я не был экспертом по данным, но я был более чем уверен, что правильный ответ: ничего хорошего.
Я залез в гнездо мониторов и усилителей сигнала. Было неважно, куда я присоединю свой жесткий диск; вся система была подключена, поэтому я выбрал модель, наиболее похожую на консоли в Производственном отделе № 22, и обнаружил, что слот с жестким диском размещался на том же самом месте. Как только я подошел поближе, монитор начал сходить с ума, поскольку Бернхем отключал программами старые файерволы и запускал новые. Но было слишком поздно: я выломал аппаратуру, и консоль с визгом отрубилась. Оборудование светилось, словно рождественские огни, которые КС натягивала над трамвайными путями и вокруг свалки Пригорка каждый праздник, хотя другие мониторы просто подсекли небольшой заряд энергии и продолжали гудеть.
– Что ты делаешь? – Мозг Марка К. Бернхема вспыхнул новыми мерзкими красками: ядовитым зеленым, неприятным желтым, яростным цветом торнадо. – Какого хрена ты делаешь?
Я ничего не ответил. Теперь я услышал резкие отдельные голоса – это определенно были протяжные голоса жителей Западного побережья, кричащих солдат в конце коридора, собирающихся осмотреть бункер, – и я знал, что у меня есть минута, максимум – две.
Я вставил свой жесткий диск и закрыл кулаком пластиковый лоток. Нажал на кнопку питания. И закрыл глаза. Вообще-то в моей молитве совсем не было слов, только цвета: яркие вспышки, похожие на сгустки химической пыли, из которых выплывали знакомые лица. Рамми, Тим, Барнаби. Эвалин, с острыми ушами и шелковистой шерсткой. Билли Лу Роупс, с его аккуратными манжетами и длинными розовыми пальцами.
Моя мама, охрипшая с утра и улыбающаяся. «Тук-тук. Кто там?  —
Давай, подними свою задницу и выясни это». 
Когда я вновь открыл глаза, мозг Бернхема еще светился и казался огромным от собственной активности, провода, подключенные к его стволу, разрезали яркий свет на полоски, а сотни серверов одновременно гудели эхом раскатистого смеха.
– Ах ты жалкий мешок дерьма, – сказал он. – Ты не сможешь убить меня. Ты ведь это понимаешь, да? Ты уже будешь сто лет как мертв, а для меня это будет только началом.
Казалось, перезагрузка консоли заняла целую вечность. Теперь солдаты были так близко, что шум их шагов, сотрясающий пол, отдавался в моей спине.
– Сто тысяч поколений червей, которые обглодают твои кости, будут мертвы, а для меня это будет только началом. Ты слышишь приближение солдат, пацан? Они обязательно найдут время, чтобы прикончить тебя. Они позаботятся о том, чтобы ты был в сознании. Таким образом ты сможешь почувствовать все до последней…
Но он замолчал, так как загорелся монитор, на котором высветился мой рабочий стол. Он по-прежнему был стандартного синего цвета, ведь я не так давно стер систему, очистил ее от персональных настроек, воспоминаний и мыслефайлов. Очистил от всего, кроме золотого Д-образного логотипа Дороги из желтого кирпича.
– Как интересно. – Мозг Бернхема уже получил сигнал о новой программе. – Дорога из желтого кирпича, да? И никакого товарного знака. Системной информации тоже нет. Это ведь не один из тех порно-симуляторов с черного рынка, Траки? Потому что у меня все-таки есть свои принципы…
Я прикоснулся к нему пальцем. Я почувствовал резкий скачок энергии, как будто меня ударило током, и дернулся назад. Могу поклясться, что на полсекунды по комнате пронесся вихрь смеха, пронизанный сотней тысяч голосов, сотней тысяч акцентов, сотней тысяч грубых острот.
Дорога из желтого кирпича не столько открылась, сколько разверзлась.
Поток цвета залил всю консоль и устремился, подобно приливной волне, все дальше, и дальше, и дальше: световые шутихи, разветвляющиеся артерии и тропы теперь могли свободно вцепиться своими щупальцами в сотни разных мониторов, в тысячи разных серверов. Отвязанные от пользовательской выборки, от визуальной обратной связи, от рук, которые свайпали и выбирали, данные хлынули, словно поток во время паводка: они прорвались через файерволы, они ударили по лихорадочным мысленным командам Бернхема прежде, чем тот успел их обдумать, они сокрушили его серверы и ошеломили их ослепительной обратной связью, галлюциногенными красками: объявлениями и всплывающими окнами, аватарами и троллями, ветками обсуждений, растянувшимися на мили, конспирологическими сайтами размером с Новый Нью-Йорк.
В то же время болтовня, музыка, рекламные песенки и громкие разговоры, которые лупили меня по животу в первый раз, когда я ступил на Дорогу, грохотали через все скрытые динамики.
От этого рева у меня подкосились колени. Даже когда я прикрыл уши, звук стучал по мозгам внутри моего черепа, заставляя напрягаться так, что глаза повылетали, сотрясая все внутренности своей мощью. Это было хуже, чем торнадо, – это был вихрь, состоящий из сотен тысяч голосов, рекламных песенок, клипов и рекламных роликов, перемешанных с сотней тысяч различных музыкальных заставок с сайтов, наложенных на пронзительные предупреждения и уведомления. Вселенная, как оказалось, закончилась не шепотом и не взрывом. Она закончилась долбаными сообщениями в чате.
Я не мог ни о чем думать сквозь эту бурю звуков. Мне хотелось умереть, разбить себе голову прежде, чем ее успеет разбить этот шум. Из моих глаз текли слезы, вызванные плотностью звука. Но я все еще наблюдал, как струится сокрушительный поток пользовательских данных, как он течет вспять, неизменно вспять, к своему центральному источнику, пробираясь через паллиативы, которые мозг Бернхема изо всех сил пытался мысленно выстроить.
Вспять, и вспять, и вспять – звуки и краски миллионов людей, которые еще не получали сообщение Бернхема о естественном порядке вещей. 
Мозг Бернхема окружили пушинки статических помех. Выглядело все так, будто у него выросла шерсть. Она искрилась, дымилась, обращала мысли и импульсы в электрическое насилие, в то время как поток данных выводил из строя каждую систему, направляясь к одному центральному серверу, обрушивал его, заливая бесконечной полосой прибоя.
Наверное, он кричал. Я не мог его расслышать из-за шума множества других голосов. Выходит, Билли Лу Роупс все-таки был прав: числа никогда не нарушали своих правил, и множество всегда было больше единицы, независимо от того, насколько важной была эта единица.
Однако я видел, что данные достигли своей цели. Я должен был бежать, воспользоваться теми десятью или двадцатью секундами, которые у меня были, и убежать до того, как сюда заявятся солдаты. Но те краски, о которых он думал, умирая, были прекраснее всего, что я когда-либо видел. Слива. Мандарин. Апельсин. Прежние названия. Съестные припасы, которые больше нигде не росли.
Готов поклясться: стоя там, наблюдая за жестоким закатом его дней, и я вкусил их.

52

Дам тебе небольшой совет: не стоит проявлять излишнее высокомерие, когда нужно бежать как на пожар. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

А потом огни, конечно, погасли. На этот раз ни один генератор не включил их обратно: либо последние электрические конвульсии Бернхема вызвали мощный перепад напряжения, либо Рафикова умышленно отключила электропитание.
Аварийные панели освещали все мягким кроваво-красным светом. Взвыли все сигнализации в помещении комплекса. Где-то зарядил дождь из бомб, вызывая ритм бегущих вибраций.
Я на ощупь выбрался из ниши и пошарил за занавесками, выскользнув из ткани примерно за тридцать секунд до того, как из-за угла выскочили солдаты Сан-Андреаса и бросились прямо на меня. В тусклом свете, с опущенными головами, они походили не столько на людей, сколько на полудюжину кеглей для боулинга, склоняющихся в сторону мести.
Хорошо, что боулинг был одним из моих любимых спортивных симуляторов.
– Руки вверх. – Дюжина голосов наперебой выкрикивала одни и те же два слова. – Руки вверх, или мы откроем огонь.
Я выкатил из угла инвалидное кресло Марка Дж. Бернхема и поднял расколотый бюст Альберта Коуэлла с ковра, где он валялся лицом вниз. Он был таким тяжелым, что я с трудом сумел это сделать. Что и придало мне нужное ускорение, когда я врубил питание и на полной скорости пустил кресло прямо по коридору. Отличный страйк. Кресло понеслось по узкому коридору, ударяя по коленям и опрокидывая солдат одного за другим. Несколько счастливчиков сумели отпрыгнуть в безопасное место, упав во второй коридор. Остальные рухнули, словно больные в гриппозном отделении, поранив себе бедра, отлетели назад на подвернутых лодыжках или просто ударились и свалились от неожиданности.
Я побежал. Я пролетел над ними, преследуя бюст Альберта Коуэлла и его сбежавшую инвалидную коляску, будто рассекая воздух.
На углу свернул влево и через секунду услышал грохот, с которым коляска ударилась в стену. Влево, вправо, влево: я поплыл сквозь шум, сквозь рикошеты выстрелов, глухие взрывы далеких бомб, пронзительный вой сигнализации. Я выбирал повороты по очереди, не зная, куда они ведут, пытаясь держаться на расстоянии от выстрелов, пытаясь найти во мраке какой-нибудь выход. Все коридоры, залитые красным светом, выглядели одинаково, за исключением тех, что были завалены обломками или заполнены трупами солдат – как Сан-Андреаса, так и сил Федерации.
Но, в конце концов, я сделал нужный поворот и увидел через зеркальное окно солнечный свет. Я выбрался наружу, задыхаясь, потрясенный тем, что сейчас все еще вечер, пусть даже солнце уже садилось. Уничтожение гигантского плавающего мозга и его подружки, заново родившейся в теле собственного сына, должно было занять как минимум пару календарных дней.
База «Лагуна-Хонда» была атакована бомбардировщиками Федерации: Рафикова пошла в наступление, заручившись поддержкой правительственных сил. На фоне неба быстро, точно грибы, росли взрывы. Видимость упала до десяти-двадцати футов. А все из-за густых облаков дрейфующего дыма: от некоторых из них исходила вонь химического оружия, что только ухудшало ситуацию, потому что солдаты НДС стреляли по фарам дальнего света и зажигали мусорные контейнеры, только чтобы не стать мишенью для бомбардировщиков.
Я последовал примеру стайки тараканов и проскочил между укрытиями, чтобы позволить резерву Рафиковой и стрелкам РФН поубивать друг друга. Мощный рев разорвал мои барабанные перепонки, когда истребители РФН взмыли в небо, и я увидел, как Туполев-152 Федерации снизился и выпустил в небо огненную струю, которая поджарила на месте дюжину беспилотников с самодельными бомбами.
Я пробирался через лабиринт из биологически опасных отходов, молясь, чтобы ни одна из выпущенных ракет не привела к подрыву ядерных ВВ, и спрятался за грузовой контейнер, как только отряд военных НДС пронесся мимо меня в гущу событий.
И конечно же, ну конечно же , кто-то открыл по мне стрельбу.
Я вскинул руки вверх и покатился по блестящему ковру из осколков и битого стекла. Я укрылся за металлической цистерной, и тут пули пронзительно зажужжали по стали, словно дьявольские комары. В сотне ярдов от нее тянулась длинная взлетно-посадочная полоса, на которой расправил свои крылья над нагромождением медицинского груза единственный грузовой самолет.
Я прищурился сквозь клубы дыма, гадая, смогу ли как-нибудь, хоть как-нибудь, добраться до самолета… Если бы я был достаточно быстр, то, возможно…
Раздался еще один выстрел, и звякнул металл у меня за головой. Каждая пуля твердила одно и то же: иди .
Я вскочил на ноги и юркнул за другой грузовой контейнер, как только в воздухе смолк очередной перекрестный огонь. Уворачиваясь, перекатываясь и ныряя, я двигался ко взлетной полосе, иногда сбавляя скорость, иногда бросаясь вперед, пытаясь держать их в неведении. Я перестал думать. Я был весь в движении, подчинился инстинктам и рефлексам – я как будто вернулся в игру «Мир в огне: апокалипсис», уровень 2, следовал за целью, видел ее на экране своего портала, эту яркую белую кнопку подсказки , которая помогала новичкам перемещаться по уровням, будто указывая, куда нужно идти.
Затем из-за мусорного контейнера высунулась хохлатая морда и оскалилась на меня.
– Хоть я и сочувствую метрической ограниченности твоих ног, – голос Барнаби достиг моего слуха даже сквозь оглушительный грохот звуковых волн, порождаемых огнестрельным оружием, – я хочу, чтобы ты двигался чуть пошустрее.
Мое горло горело – то ли от желания заплакать, то ли от химического тумана, который испускали самолеты, – я не знал. Я в самом деле следовал за белым пятном: все это время оно танцевало прямо передо мной, прыгая, карабкаясь и крутясь, как умеют только козлы.
Я вскинул руки над головой и побежал. На этот раз выстрелы раздавались отовсюду – началось побоище с беспорядочной стрельбой. Я увидел яркую вспышку зеленого и синего и был потрясен, когда узнал, как близко мы были к океану, как близко к пути отхода провел нас Барнаби. Порядка пятидесяти ярдов все еще отделяли меня от взлетной полосы, и единственный самолет все еще стоял там, гордый и красивый, словно умоляя меня взлететь.
– Барнаби. – Я бросился на него и обнял за мохнатую шею, вдыхая его тепло и запах. – Какого черта ты здесь делаешь? Мне казалось, я велел тебе бежать.
– Я козел, а не дрессированная крыса, – отрезал он. – Кроме того, когда я услышал, что задумал Малыш Тим…
Малыш Тим. Чувство вины едва не задушило меня. Все это время я был ходячим маячком для военных Рафиковой, и мы оставили Тима, не сказав ему ни слова.
– Ты видел Малыша Тима? Он в порядке?
– Он в порядке, – ответил Барнаби. – Он довольно легко меня выследил. Я линяю сильнее, чем обычно (cтресс, сам знаешь), и он просто следовал за шерстью. Я начинаю думать, что он не так глуп, как хочет казаться.
– И где же он? – спросил я.
Прищуренные глаза Барнаби оглядели меня с ног до головы.
– Хотя, с другой стороны, должно быть, это ты немного глупее, – огрызнулся он. – А ты сам как думаешь, где он?
Прежде чем я успел ответить, нас обоих повалил наземь огромный взрыв: воронка разноцветного пламени опалила ночное небо, сбив два самолета и разбросав кучу мусора и металла на полмили во всех направлениях. Я прижал Барнаби к себе и вновь закинул руки за голову, потому как на нас с силой обрушился дождь из стекла и шрапнели. Должно быть, Рафикова взорвала химический склад: из-за жуткого зеленого облака при каждом вдохе казалось, будто сосешь газовую трубу, к тому же у меня слезились глаза.
– Послушай, Траки, – сказал Барнаби. – Тебе нужно попасть на этот самолет. Он заправлен и готов к вылету, и это твой единственный шанс.
– Мой  единственный шанс? – переспросил я.
– Наш  единственный шанс, – быстро сказал он. – Я думаю, если ты побежишь к нему, то все обойдется.
– Мы не успеем, – сказал я. – До него сто ярдов, и там нет ни одного укрытия. Там стоят охранники, которые пристрелят меня прежде, чем я успею преодолеть половину этого пути.
– Там всего один  охранник, – сказал Барнаби. – Я о нем позабочусь.
– Но как? – спросил я его, в то время как еще несколько выстрелов сотрясли металлические стены вокруг нас. Это было все равно что прятаться за гландами, когда оперный певец брал высокие ноты.
– Попрошу научить меня самбе, – отрезал Барнаби. – А ты как думаешь? Я отвлеку его.
– Как? – настаивал я. Следующий выстрел прошел достаточно близко, чтобы пуля срикошетила прямо над моей головой, всего в нескольких дюймах от левого уха.
– Mon dieu, l’impossible!  – Барнаби ткнул меня мордой прямо в лицо, отталкивая назад. – Послушай, Траки. Хотя в целом я стараюсь поощрять интеллектуальную любознательность и стремление к самосовершенствованию, сейчас не время обсуждать отвлекающие маневры великого Ардана дю Пика, ты бы все равно не понял, даже если бы у нас было время.  – Его ноздри дрожали от ярости. Он действительно выглядел устрашающе великим, могущественным и грозным. В тот момент я мог понять, почему дьяволы приняли его за воплощение Сатаны. Я почти ожидал, что из его ноздрей вырвется дым. – У меня есть план, и мой план состоит в том, чтобы ты добрался до самолета и позволил мне позаботиться обо всем остальном. А теперь двигай .
И прежде чем я успел что-то сказать, он выскочил на открытое пространство и тотчас скрылся из виду, а воздух сотряс грохот выстрелов, породивший шум и дым.
Я не думал. Я просто побежал. Я так резко бросился на открытое пространство, словно прыгнул с обрыва; не сводя глаз с самолета, скрытого за облаком дыма, я бежал так быстро, как только мог, горло горело, из глаз текли слезы, не тело, а сердцебиение, бешеное сердцебиение, рвущееся жить, жить, жить. Я услышал: «Сюда! Сюда!», непрерывные вспышки выстрелов, и кто-то, какой-то охранник, кричал, но я слишком боялся туда посмотреть, слишком боялся, что, если даже поверну голову, увижу пулю, которая вот-вот разнесет надвое мой мозг.
Осталось пятьдесят футов, затем сорок, затем тридцать… и все же я был жив, мои мышцы играли под костями, кровь играла под моими мышцами. Я был почти там.
Наконец, когда на меня легла тень от крыльев, я обернулся, чтобы убедиться в том, что Барнаби бежит следом за мной.
Как раз вовремя, чтобы увидеть, как пуля расколола один из его рогов надвое.
На секунду он исчез.
И когда я увидел его снова, то с ужасным, всепоглощающим чувством понял, что он бежит совсем не в том направлении.
Он уводил их от самолета. Уводил их от меня.
И охранник смог сделать идеальный выстрел.
– Нет! – Я закричал прежде, чем смог сдержаться. Я побежал к нему, размахивая руками, безоружный и даже не заботясь о себе. – Нет! Барнаби! Не надо! Не надо!
Он обернулся. Я прочел в его глазах нечто, похожее на страх, а затем гнев. И в ту же секунду охранник заметил меня и направил пистолет в мою сторону, и я увидел, как его тело содрогнулось от отдачи в тот момент, когда он нажал на спусковой крючок.
Одновременно с этим Барнаби прыгнул.
Он подпрыгнул высоко в воздух, и на секунду мне показалось, что он застыл там, пришпиленный к небу. Затем я увидел, как пуля попала в его тело, увидел, как его морда напряглась от боли, а рот открылся, как будто он хотел сказать: «О…». И он упал. И я закричал. Я кричал так громко, что не мог ничего расслышать. Ко мне что-то приближалось, проносясь над асфальтом, и я едва понял, что это пистолет, прежде чем он оказался в моей руке.
И прежде чем охранник успел прицелиться, я выстрелил в него раз, два, три, четыре… пять раз, отбросив его назад, и при этом я кричал так громко и яростно, что не мог видеть ничего перед собой.
Я держал Барнаби в своих объятиях и продолжал стрелять, хотя охранников нигде не было видно: они нашли укрытие или уползли умирать, но мне было на них плевать.
– Траки. – Глаза Барнаби были закрыты. Я чувствовал, как бьется его сердце, такое хрупкое и дикое. Я чувствовал, как его кровь просачивается мне на рубашку. – Ты не должен был этого делать.
– Теперь ты в порядке, – сказал я. – Ты в порядке. С тобой все будет хорошо.
Он вздохнул. Его теплое дыхание касалось моей руки.
– Я умираю, – сказал он и закашлялся, и кровь пузырями пошла у него из носа.
– Господи, Барнаби. – Мы добрались до тени самолета, я нырнул под защиту шасси и осторожно опустил его на землю. Мех уже слипся от крови, и, прижав руку к ране, чтобы остановить кровотечение, я почувствовал, как пульс его жизни утекает сквозь мои пальцы. – Они серьезно тебя ранили, но с тобой все будет хорошо. Мы вытащим тебя отсюда. – Я задыхался от соплей, стараясь не заплакать.
Барнаби закрыл глаза. Он довольно долго молчал, и я почувствовал, что его пульс начал прерываться.
– Барнаби, – сказал я, слегка встряхнув его. – Барнаби, не уходи. Ну же, Барнаби.
Он издал легкий вздох.
– Вот видишь? Не так уж я и боялся. Я не боялся умереть. Не сдрейфил в нужный момент.
– Ты не умрешь, дружище, – сказал я, но голос дрогнул, и я не смог сдержать слез. – Только не в мою смену.
Уши Барнаби дернулись. Он вновь замолчал.
– Я никогда не рассказывал тебе о том, как закончу свои мемуары, – сказал он наконец сонным голосом.
Я хотел снять рубашку, чтобы наложить жгут, но боялся убрать руку даже на мгновение. Всякий раз, когда я это делал, меня заливало кровью. Поэтому я остался там, закачивая кровь моего друга обратно в его тело, пытаясь не допустить остановки дыхания, пытаясь силой своих пальцев удержать его душу, его храбрую душу, в этом хрупком теле.
– Глава десятая, – сказал Барнаби, не открывая глаз. – В десятой главе все сходится воедино… – И тут он погрузился в молчание.
– Расскажи мне. – Он не ответил, и я поймал себя на мысли, что трясу его. – Расскажи мне, черт возьми!
Его веки дрогнули.
– Глава десятая… конечно, существует некоторая опасность чисто коммерческого прочтения, но я убежденный оптимист….
Его голос затихал. Я склонил голову к его шее.
– Пожалуйста, – сказал я. – Не уходи.
Он медленно открыл глаза, как будто ему это стоило больших усилий.
– Надежда, Траки. Это важнейший фактор. Недостающее звено. – Он закашлялся, свежая кровь запятнала зубы и хлынула из носа. Я вытер ее; теперь я не сдерживал слез и даже не потрудился их скрыть. – Как я скажу в десятой главе своих мемуаров: «До тех пор, пока есть небо над нами и есть земля под нами, есть ветер, что касается твоего лица, и сладость новенькой консервной банки, которую можно отведать, мы должны за это сражаться» .
Внезапно его зрачки расширились, и все тело напряглось. Его голос, такой тихий и спокойный, внезапно перешел в крик:
– За это стоит бороться! За это стоит умереть! Стоит…
Судорога сотрясла все его тело, сжала его от морды до хвоста, и на долю секунды он этим словом поперхнулся; оно схватило и задушило его, и словно бы сломало что-то внутри. Из его горла вырвался странный звук, и с последним биением сердца Барнаби теплая кровь потекла между моими пальцами. А потом все прошло. Спазм отпустил его. Кровь замедлилась, и эхо последних слов разнеслось ветром где-то высоко над нами.

53

На дороге вас будет поджидать много опасностей. Много уродства, много трудностей. Вы встретите там торгашей, пройд, воров и крысолюдей; продавцов органов, работорговцев, поставщиков оружия, занюханных наркоманов. Вам встретятся городки, зараженные гриппом, и городки, охваченные голодом, городки, пострадавшие от пожара, и города-призраки. Если вы вообще встретите кого-нибудь из людей, половина из них попытается вас убить, а другая половина попытается забрать ваш бумажник. 
Да, жизнь афериста полна мрачных пятен. Но есть и приятные моменты. 
Просто нужно знать, где их искать. 
(из «Путеводителя афериста по Территориям Экс-США»)  

Я положил тело Барнаби в тень мусорного контейнера. Подумал, что ему это понравится. Он всегда так хорошо отзывался о мусорных контейнерах. Я даже нашел консервную банку и пристроил между его передними ногами. Но я знал, что, куда бы он ни направился, у него будет столько времени, сколько он пожелает.
Я видел вдалеке, сквозь размытое пятно выхлопных газов, Службу безопасности, штурмом пробивающую себе путь ко взлетно-посадочной полосе. Пора было уходить.
Я бросился обратно к самолету, влетев по узкой винтовой лестнице в кабину пилотов. Но как только потянулся к двери, самолет пришел в движение. Я едва успел открыть дверь и запрыгнуть внутрь, как самолет отъехал от лестницы и швырнул меня лицом вниз прямо в промежность пилота.
– Знаешь, Траки, если я захочу, чтобы ты сделал мне минет, я просто пойду и спрошу тебя, – сказал Малыш Тим. Мои ноги все еще свисали из самолета, даже когда он набирал скорость, и целую секунду я отчаянно цеплялся за промежность Тима.
Наконец он протянул руку, схватил меня сзади за рубашку и втащил внутрь, сделав лихой разворот над взлетной полосой, пока мы мчались к бетонному периметру. Мне удалось ухватить и захлопнуть дверь до того, как ее оторвал бы набирающий силу ветер. Мы неслись по взлетно-посадочной полосе так быстро, что у меня застучали зубы.
Я ударился головой об окно и увидел, как срикошетили от одного из наших крыльев первые выстрелы. Мы попали в выбоину, и я вылетел из своего кресла, ударившись головой о потолок.
– Временные затруднения, – пробормотал Малыш Тим. Пуля отскочила от левого крыла как раз в тот момент, когда мы попали в свою первую воздушную яму и снова рухнули на землю. – Какие планы бы ты ни строил, всегда найдется кто-то, кто попытается их разрушить. Ты не против вернуть мне мой пистолет?
Пистолет. Тим бросил его мне, чтобы я cмог защитить себя. Как только я вернул оружие, он высунулся из двери, чтобы сделать несколько выстрелов и сбросить солдат с нашего хвоста. Он даже не вспотел. Быть может, все дело было в том, как падал свет внутри кабины, но он выглядел по-другому. Он выглядел еще круче. Его улыбка исчезла, как и туман замешательства.
– Ты вернулся за мной, – сказал я. – Я оставил тебя, а ты вернулся.
Он едва взглянул на меня.
– Я пришел за тем, за чем пришел, – сказал он. – А ты был просто бонусом.
Я впервые обратил внимание на металлические ящики, грохочущие в грузовом отсеке: все они были герметично запечатаны, оборудованы терморегуляторами и снабжены надписями на языке, который я не мог прочесть: Clematis vitalba, Malus pumila, Daucus carota . Но это не имело значения. Я все равно догадался, что это такое.
– Семена, – сказал я. Едва мы рванули в небо, желудок скрутило, и я закричал с высоты, а пули продолжали стучать по нашим крыльям. – Ты нашел банк семян.
– Именно это я и сделал, друг мой. – Он даже говорил иначе. Все так же растягивал слова, а вот постоянные повторы, превращающие слова в бессмыслицу, исчезли. – Это мой самый большой улов. И это о чем-то говорит.
Какая-то мысль скреблась у меня глубоко в голове – безумная мысль, даже более безумная, чем гигантский мозг, плавающий в эмбриональной жидкости.
– Как ты попал внутрь комплекса?
– Пердежные туннели, – сказал он. Это объясняло вонь, исходившую от шерсти Барнаби. – В этом городе на много миль растянулась подземная вентиляция, которая перекачивает вонь от жилищ многочисленных затворников за океан. По ней не слишком приятно пробираться, но бывало и хуже. – Он усмехнулся. – Это придает новый смысл слову «газопровод», верно?
И вдруг я понял.
– Это был ты, – сказал я. Малыш Тим знал о банке семян. Малыш Тим мог цитировать прямо из книги. Должно быть, он был величайшим аферистом в мире. – Ты написал «Путеводитель афериста по Территориям Экс-США».
Он взглянул на меня краем глаза.
– Мой небольшой проект. Давно этим занимаюсь. Как я уже говорил, я обошел все уголки этого континента больше раз, чем ты нажимал на эту свою кнопку.
Я очень в этом сомневался, но не стоило ссориться из-за мелочей.
– Ты ведь не Соломенный человек, правда? – спросил я наконец. – Ты просто притворялся.
Он одарил меня небрежной улыбкой, которой я никогда раньше не видел.
– Сожалею об этом. Но казаться глупым порой полезно; ты даже не поверишь, насколько. К тому же, – добавил он другим тоном, – дамам это нравится. Видишь ли, они знают, что я ни с кем не стану их обсуждать.
Я смотрел на океан, пока он исчезал под нами, и вспоминал: свое видение, где я оторвался от Земли и увидел ее с огромного расстояния, как я хотел дотянуться до нее и удержать все вместе, как я пытался удержать Барнаби, чтобы не дать ему погибнуть. Солнце превратилось в кровавое пятно на поверхности океана. Звезды кружились в небе под нашими крыльями.
– Барнаби мертв, – сказал я. – Он умер из-за меня.
– Это был его выбор, – просто ответил Малыш Тим. И тогда я понял, что Барнаби сказал Тиму, как, по его мнению, он должен поступить.
– У меня есть компьютерный код Рафиковой, – сказал я. – Он у меня внутри. Она собирается выследить меня по нему.
Малыш Тим пожал плечами.
– Как я уже сказал, это временные затруднения. И нет смысла искать бурю прежде, чем буря найдет тебя.
Он был прав. Я еще не закончил с Рафиковой. Я еще не закончил с войной. Война только начиналась. Но, как однажды сказал мой хороший друг, философ и писатель, козел Барнаби: «До тех пор, пока есть небо над нами и есть земля под нами, и пока весь мир не начал трещать по швам, прогибаясь, словно хлипкий зонтик посреди урагана, пока действуют законы Вселенной и мы живем по этим законам, мы должны сражаться». 
По крайней мере, мы должны попытаться.
Конечно, я перефразирую. Еще он что-то говорил о консервных банках.
Я не уверен насчет этого.
Малыш Тим протянул руку и ударил меня так, что все мое тело содрогнулось.
– Итак, Траки Уоллес. Куда теперь?
Я откинулся на спинку сиденья. Я наблюдал за вращением звезд, сияющих в темноте ночного неба, словно дивные грибные споры в густой грязи.
– Новый Лос-Анджелес, – сказал я. Если потороплюсь, я все еще смогу успеть отпраздновать День рождения Эвалин.
Возможно, всего лишь возможно, я доберусь туда вовремя, чтобы пригласить ее на танец.

ПРИЛОЖЕНИЕ А:
ЧТО ТАКОЕ ЧЕЛОВЕК?

В середине 2040-х годов президент Содружества поручил исследователям из недавно сформированного военного отдела МТИ вывести стандартный набор идентификационных физических, поведенческих и психических характеристик, которые помогли бы отличить «естественных» людей от их искусственных аналогов, как технологических (андроиды), так и генетических (клоны). Он чувствовал, что это необходимо, для того чтобы вернуть логику и рациональность нарастающей панике, в которой все сильней преобладали истерия и насилие; новообразованное Содружество, где громче всего звучали голоса «рожденных» и которое обладало одними из самых передовых на континенте технологий создания андроидов и репликантов, было преисполнено решимости применить процесс научных исследований к щекотливому вопросу о том, как идентифицировать принадлежность к человеческому роду и ограничивать либо приостанавливать связанные с ней права.
Однако группа исследователей, созванная из таких разных областей, как генетика и нейронная философия, сразу же столкнулась с трудностями. Попытка обозначить минимальный процент «биологических» материалов, необходимый для определения индивидуальности, разумеется, изначально была трудноразрешимой задачей, учитывая существование как реплицированных людей (клонов), коих следовало исключить из этого определения, так и огромного процента женщин, одержимых силиконовой и пластиковой коррекцией внешности, особенно у Настоящих друзей© с севера (некоторые из них обладали меньшим соотношением биологического вещества, нежели их механические аналоги-андроиды).
Точно так же любая попытка с помощью законодательного регулирования подчеркнуть природу происхождения индивидуума была исключена; клонов регулярно вынашивали нанятые суррогатные матери, в то время как огромное число состоятельных индивидуумов все чаще предпочитало имплантировать генетически проверенные эмбрионы в искусственные матки в клиниках, под наблюдением различных биологов и врачей.
Вместо этого исследователи перешли к разработке такого теста моральных и интеллектуальных способностей, который стал бы широко решаемыым для «естественных» людей, отсеяв большинство результатов искусственных или реплицированных гуманоидов. На протяжении нескольких месяцев разработка Стандартизированного экзамена на человеческий интеллект стала единственным фокусом внимания исследовательской группы. В конечном счете это привело к созданию двенадцати различных версий экзамена, которые затем, в целях обеспечения клинической точности и введения экзамена в качестве международного стандарта, распространили среди групп тестируемых различного демографического состава – сотни испытуемых – людей из разных стран, а также пятидесяти клонов и пятидесяти андроидов разных моделей.
К сожалению, ни один из экзаменов не дал желаемых результатов. Результаты тестов у людей сильно варьировались, и ни один из экзаменов так и не смог доказать свою эффективность у большинства тестируемых; в целом ряде редакций андроиды превосходили своих рожденных товарищей, а в гипотетических тестах на принятие этических решений даже клоны регулярно набирали больше баллов, нежели граждане Конфедерации. Команда исследователей была вынуждена заключить невозможность создания строгого определения индивидуальности на основе биологических, генетических или интеллектуальных способностей, которые исключали бы клонов или андроидов, а тем более обе эти группы; Содружество тихо распустило команду и уничтожило результаты проекта.
Всего год спустя, в 2053 году, Международный комитет по отношениям между людьми и андроидами (куда, в частности, входил лишь незначительный процент андроидов-агитаторов) без всякого на то научного обоснования постановил, что андроидов следует считать на ¼ людьми, что привело к отчаянному протесту со стороны многочисленных лидеров андроидов и разожгло Революцию андроидов, которая впоследствии потрясла Западное побережье.
Для понимания контекста мы приводим здесь несколько типовых вопросов одной из ранних редакций Стандартизированного экзамена на человеческий интеллект:
Вы взяли на себя обязанности нетрудоспособного диспетчера и должны направить вышедший из-под контроля поезд по одному из двух путей. Если вы переключите стрелку вправо, то убьете одного человека. Если вы переключите стрелку влево, то убьете четырех человек. Каков будет ваш выбор? 
А. Ждать дальнейших указаний.
Б. Переключить стрелку вправо. Убить одного лучше, чем четырех.
В. Переключить стрелку влево. Убить четырех лучше, чем одного.
Г. А эти четыре индивида из одного и того же генетического пула?
Д. Ничего не делать. Это не ваша зона ответственности.
• Варианты А  и Д  были явно призваны заманить в ловушку андроидов. Однако оба они привлекли почти 85 % рожденных людей. К сожалению, вариант В  отнял еще 9 процентов.
В нескольких милях отсюда набирает силу химический торнадо. В местном противорадиационном убежище собралось десять человек, но там есть место только для шестерых. Как вы поступите? 
А. Отдам приоритет женщинам и детям.
Б. Брошу кости.
В. Выберу тех, кто красивей.
Г. Выстрелю в четверых наугад, чтобы упростить себе выбор.
Д. Выстрелю в тех людей, которых я больше всего невзлюбил, чтобы упростить себе выбор.
• Контингент из клонированных людей равномерно распределился между вариантами В  и Д , в то время как искусственные люди, выражая жесткий прагматизм, выбрали целый ряд вариантов, однако в подавляющем большинстве отдали предпочтение вариантам А , Б  или Г . Шестьдесят пять процентов рожденных людей выбрали Д  и еще двадцать процентов проголосовали за В , выказав поразительную склонность к эгоизму.
Теперь пришло время запастись всем необходимым. Какие ресурсы необходимо в первую очередь взять с собой в убежище? 
А. Оружие и боеприпасы.
Б. Дополнительные источники питания и батареи.
В. Развлечения и наркотики.
Г. Еда и вода.
Д. Ничего из вышеперечисленного.
• Как ни странно, но лишь небольшое меньшинство рожденных людей выбрало Г .

ПРИЛОЖЕНИЕ Б:
РАСПАД, ОПРЕДЕЛЕНИЕ

После развала Союза ряд стран переписали собственную историю, чтобы подчеркнуть свою важность в определяющем политическом событии XXI века и подстроить начальные этапы своего становления под описательную часть.
Наиболее часто в качестве официальной даты распада Союза приводят 25 марта 2043 года, когда спешно собранное ополчение из нескольких тысяч антиунионистских боевиков со всей страны штурмовало Белый дом.
Но стоит отметить, что Техас и Калифорния официально отделились почти шестью месяцами ранее: Калифорния – из-за непомерного роста налогов, взимаемых с Настоящих друзей© и их дочерних предприятий, что, по мнению многих, было бесстыдной попыткой заставить потребителей покупать продукцию, выпускаемую собственными технологическими подразделениями президента; а Техас – из-за опрометчивой попытки президента ввести уголовную ответственность за продажу оружия и владение таковым, за исключением лиц, официально обладающих статусом военных.
«Акт самоубийства», как его быстро и почти повсеместно окрестила все более раздробленная и корпоративная пресса, сам по себе являлся отчаянной попыткой предотвратить то, что казалось растущей вероятностью вооруженного восстания. Историки отмечают, что в 2042 году почти половина американцев отказались платить федеральные налоги; рейтинг одобрения президента к тому времени составлял жалкие 8 %. Некоторые историки указывают на рост числа «микронаций» во время пребывания президента на своем посту как на доказательство того, что распад США начался еще в 2039 году.
Но это неверно истолковывает природу и смысл самого распада, который должен определяться не как момент отделения одного или даже нескольких государств или сообществ людей от нации, а как момент распада самой нации.
Так когда же Соединенные Штаты Америки прекратили свое существование?
На этот вопрос не так-то легко ответить. Не было никакого официального объявления об их расформировании. Конституцию никто никогда официально не отменял. Ответ на этот вопрос не стоит искать и в одном из их самых почитаемых учреждений, Казначействе: в течение многих лет, после того как не осталось никого, кто мог бы утверждать, что живет в Соединенных Штатах, доллар США все еще находился в обращении, по крайней мере, неофициально… И даже после штурма Белого дома военные, хоть и разделились в своей лояльности, все же развернули длительную и жестокую кампанию подавления протестующих и антиунионистов во всех пятидесяти штатах, даже тех, которые формально освободились из-под контроля правительства.
Эти хаотичные и кровавые годы, долгое время игнорируемые историками, дают почти ежеминутный отчет о распаде Союза: по мере того, как военные начали забывать свою лояльность, буйные солдаты-наемники стали неконтролируемыми, а увеличение доходов военных сил, противостоящих правительству, подталкивало новых революционеров к действию, что вызвало отделение еще нескольких бывших штатов.
26 июня 2045 года, почти через два года после даты, обычно ассоциируемой с распадом (по крайней мере, в общественном сознании), генерал армии США Хенли, чьи жалкие силы были окружены со всех сторон Свободной коалицией националистов, требовавших признания полудюжины соответствующих стран, истово просил у Министерства обороны поддержки. Его отчаянное послание гласило: «Ради любви к Богу и стране, пожалуйста, пошлите войска» . Ответ министра обороны, переданный почти мгновенно по одной из последних зашифрованных правительственных сетей, является одним из самых важных сообщений в современной истории. Там было написано просто: «Никаких войск. Никакого Бога. Никакой страны. Спасайтесь сами». 
Это короткое сообщение надолго запомнится как мгновенное олицетворение окончательного развала страны.

ПРИЛОЖЕНИЕ В:
ЭННИ УОЛЛЕР ПРОТИВ КИТТИ ФОН ДАТЧ, КЭТТИ ФОН ДЕНЧ И КЭТИ ФОН ДАЛЧ

Осенью 2073 года, через двадцать один год после того, как Кранч Юнайтед объявил клонирование человека вне закона на всех землях Корпорации, включая ее зависимые и дочерние компании, региональный представитель компании по Пластиковой коррекции внешности по имени Энни Уоллер подала в суд на родительский комитет округа Коннектикут, который даже не подозревал о ее претензии, что повлекло за собой более чем скромную сумму за эмоциональный ущерб и место в Совете директоров родительского комитета, но вскоре привлечет внимание всей страны, да и большей части континента.
В ее письменном заявлении фактически говорилось, что недавний отказ передать ей должность секретаря следует признать недействительным, поскольку три члена родительского комитета округа Коннектикут в действительности были человеческими репликантами, чей союз против нее оказался непреодолимым препятствием ввиду их принадлежности к одному и тому же генетическому пулу.
Важно учитывать исторический контекст как массового роста использования клонов человека в 2040-х годах, так и последовавшей за этим негативной реакции. Хотя распространение биоинженерных видов, клонированных или генетически модифицированных, или и тех и других, было, безусловно, связано с массовым вымиранием, вызванным катастрофическими погодными системами «Ноя» и разрывом на линии разлома Сан-Андреас, использование клонирования человека предшествовало Великому вымиранию почти на десятилетие. Фактически УСН открыло Управление по надзору за репликантами в 2032 году, еще в эпоху администрации предшественника Марка Бернхема-старшего, Эдварда Мартинеса, которое в течение двух лет работало почти как независимое агентство, несмотря на то, что делило персонал и ресурсы с Управлением национальных лабораторий (УНЛ). Впоследствии оба были включены в состав более крупного Бюро технологии, роста, науки и развития, которое во время президентства Бернхема управляло ныне печально известной Гонкой за вечность, в просторечии известной как Премия Бернхема.
Распространение репликации человека можно объяснить несколькими факторами: технологическими, медицинскими и социально-экономическими. В начале 2030-х годов научные достижения в неврологии и эволюционной медицине позволили клонировать любое количество человеческих эмбрионов из относительно небольшого образца ткани стволовых клеток. Что еще более важно, медицинское оборудование, поступающее из недавно перепрофилированного «Самсунг Технолоджис», сделало его относительно дешевым, равно как и новообретенная правительством финансовая поддержка исследований эмбриональных тканей – исследований, которые в разные периоды американской истории зачастую запрещались по религиозным причинам.
Риски естественной беременности и младенческой смертности, которые в течение нескольких сотен лет снижались, резко возросли в конце 20-х и начале 30-х годов, когда коммерческая система здравоохранения стала еще более денационализированной, а экономическое опустошение в центральной части страны сделало даже самые элементарные медицинские услуги, такие как вакцины, недоступными для многих. В то же время рост числа устойчивых к антибиотикам бактерий и более активное использование вредных химических веществ в целях сдерживания повсеместных сбоев продовольственного снабжения резко сократили продолжительность жизни большинства американцев, особенно тех 75 % из них, что жили за чертой бедности.
Согласно докладу, подготовленному в 2048 году по просьбе Халлоран-Чьянга в рамках инициативы по изучению влияния репликации человека на экономику собственных стран, в конце 30-х годов, вопреки распространенному мнению, огромное количество людей, которые приобрели себе клона, не были ни хищными наемниками, намеревающимися получить бесплатную рабочую силу, ни денежными мешками, желающими создать точные копии своих детей, чтобы предотвратить угрозу их похищения и вымогательства. Они были родителями со средним и более низким уровнем дохода, которые потеряли детей и с удивлением нашли вполне реальную возможность их заменить.
По иронии судьбы (возможно, отчасти именно потому, что это раннее поколение исследователей клонирования и агентов по разработке рассматривало их как неотличимых от людей в плане прав, интеллекта и моральных принципов), движение «рожденцев», которое стремилось восстановить «естественную» власть людей и контроль над их искусственными аналогами, биологическими или технологическими – поскольку представляло собой естественную параллель антиандроидного движения – уничтожило индустрию десятилетие спустя. К началу второго срока пребывания Марка К. Бернхема в должности стало незаконным производить клоны в каких-либо иных целях, кроме тех, которые связаны с выращиванием органов и тел, военными испытаниями или пополнением и/или для утвержденных видов неоплачиваемого труда, особенно в опасных условиях, которые могут повлечь за собой неоднократное отключение/нарушение функционирования дорогостоящего технологического оборудования. Другими словами, в течение десятилетия репликанты были реклассифицированы в качестве самых что ни на есть недолюдей.
Первоначальные заявления о том, что репликанты являются неотъемлемой частью человечества, способствовали возникновению движения «рожденцев», аналогично само движение «рожденцев» и юридические ограничения на использование клонов, ставшие результатом его агитационной деятельности, породили у очень состоятельных людей зловещую привычку содержать партию клонов, приобретенных незаконным путем посредством подкупа местных чиновников, или даже, в ряде случаев, оказывать давление на государственные учреждения в целях изменения закона. Шизоидное социально-экономическое представление о клонах как об одноразовых человеческих отбросах и в то же время предметах роскоши ne plus ultra  с неизбежностью привело к росту в массовом сознании насилия, гнева, недоверия и отвращения по отношению к ним: они были недолюдьми, но недолюдьми, ассоциирующимися с демонстрацией показных привилегий; они были недочеловеческим доказательством нечеловеческой жадности. Не имея возможности бороться с коррупцией, люди вместо этого нацелились на ее проявление в репликантах.
Всплеск насилия привел к столь же противоречивому Проекту утилизации клонов, который был в скором времени одобрен поспешно собранным международным комитетом и точно так же вызвал немало споров касательно использования услуг плохо проверенных Агентов по возвращению с целью обнаружения и уничтожения любого и всякого репликанта человека. Несмотря на то, что клоны подлежали гуманному усыплению в соответствии со стандартным набором процедур, установленных Международным трибуналом по гуманному контролю над народонаселением, в действительности многие из тех, кого впоследствии стали называть «жнецами», были больше заинтересованы в выполнении своей нормы тел и получении оплаты от начальства, нежели в обеспечении уничтожения в соответствии с установленными законом процедурами. Появление «клоунады», то есть вызовов с сообщениями о предполагаемом реплицировании на анонимную горячую линию, предназначенную для таких сообщений, должно было способствовать усилению контроля за «жнецами» и методами их работы. Зачастую обвинение было почти невозможно доказать или опровергнуть, поскольку требовалось сравнение с исходным генетическим материалом, который, как правило, был недоступен; очевидцы давали показания о том, имели ли обвиняемые сходство во внешности или поведении с кем-либо из тех, кого они встречали ранее. Подобная система проверки, предрасположенная к манипуляциям и мошенническому злоупотреблению (что приводило к случаям колоссального злоупотребления правом), была равносильна охоте на ведьм. И все же к тому времени общественная истерия была настолько сильна, а поддержка инициативы по изъятию клонов настолько велика, что к середине 2050-х годов континент не мог вообще претендовать на обладание клонами человека, за исключением тех немногих, кто волей случая или удачи сумел избежать задержания.
В результате клоны как угроза общественному порядку исчезли из международного сознания. К 2073 году сама идея клона человека расценивалась многими лишь как исторический курьез, схожий с тюльпаноманией 1637 года или модой на игрушку под названием «слинки». Таким образом, когда Энни Уоллер впервые обратилась в суд со своей жалобой, это вызвало целую волну репортажей в местных СМИ, поскольку идея того, что клоны человека, вероятно, все еще живут бок о бок с обычными сообществами и не в постыдной скрытности, но, по словам Уоллер, с «вопиющим пренебрежением к правам других ДНК-дивергентных людей», имела фантастическую привлекательность.
Тем не менее суд и то историческое постановление, которое положило ему конец, возможно, никогда не привлекли бы к себе такого внимания международного сообщества, если бы не ключевой довод, лежащий в основе стратегии защиты. Согласно ему требование проведения сравнительного анализа ДНК нарушает конституционные права подзащитных, пусть даже результаты такового немедленно решили бы вопрос о вине.
В блестящей – или ошибочной, в зависимости от точки зрения – юридической аргументации защита утверждала, что принудительное извлечение образца ДНК у подсудимого было юридически оправданно только при наличии достаточного числа доказательств, для того чтобы предположить виновность подсудимого в преступлении, которое явно, очевидно  и доказуемо  было совершено. В нашем случае, утверждала защита, ДНК будет использоваться для установления факта совершения преступления, что парадоксальным образом нарушает нормы справедливого судебного разбирательства.
Дело против Фон Датч, Фон Денч и Фон Далч было окончательно закрыто. Но, в конечном счете, юридический гамбит Уоллер возродил интерес к клонированию человека и, по иронии судьбы, привел к ограничениям на создание и использование клонов человека в начале 2080-х годов.

ПРИЛОЖЕНИЕ Г:
ПОЛИТИКА И СТИХИЙНЫЕ БЕДСТВИЯ: НЕДОКАЗАННАЯ СВЯЗЬ

Период между 2030 и 2060 годами предоставляет возможность взглянуть на забытый аспект политической науки: ответную реакцию политического и социального порядка на катастрофические природные явления. За три десятилетия почти 80 % видов животных в мире вымерло, береговые линии были поглощены или полностью видоизменились, только разлом Сан-Андреас и засуха в Аризоне убили почти 7 миллионов человек и превратили в беженцев еще миллионы.
Эта диаспора климатических беженцев повлекла за собой реорганизацию социальных, расовых и политических карт и принесла не только травму, но и собственные потребности в финансовой и социальной реинтеграции. Многие из этих людей обрели своего рода постоянное чистилище во вновь созданных (и, к сожалению, именуемых временными) лагерях, которые строились для их размещения и стали главным – и самым важным – источником как сотрудничества, так и напряженности между многочисленными молодыми странами континента.
Но многие другие перебрались в зарождающиеся государства и содействовали определению специфики господствующего национального этоса – чем изменили политический баланс мира. К примеру, широко распространено мнение, что огромное число беженцев из Аризоны, которых вынуждена была принять молодая Суверенная нация Техаса, помогло сформировать их агрессивную и милитаристскую политику в отношении распределения водных ресурсов с севера, что, в свою очередь, стало главным катализатором первых столкновений с Советским Федеративным Фронтиром, чье посягательство на стратегически важные горные территории Техас рассматривал как экзистенциальную угрозу.
В бывшем штате Калифорния катастрофические последствия разрыва на линии разлома наиболее ярко проявились в формировании недолговечного олигархического «гильдейского правительства», которое обещало централизованное управление и оперативное восстановление, но вскоре продемонстрировало паразитическую зависимость от непроверенных (и во многих случаях бесчестных) подрядчиков. Современная золотая лихорадка, овладевшая отдельными людьми в прибыльном бизнесе реконструкции после экологической катастрофы, привела, в лучшем случае, к раздробленным попыткам реставрации. Многие города были полностью заброшены. Другие – построены, но так никогда и не заселены. В одном только 2047 году утвердили четыре отдельных плана застройки Нового Лос-Анджелеса, но ни один из них так и не был реализован. С тех пор мост Бэй-Бридж стал символом этого периода расточительных трат и неприкрытой спекуляции: к этой нелепой параллельной архитектуре привели три разных контракта, отдельно предоставленных и одобренных.
Ни для кого не секрет, что неоспоримый провал государственной инфраструктуры был ключевым фактором в мобилизации поддержки общественностью вхождения государства в портфель Настоящих друзей©. В глазах большей части населения Вашингтона и Орегона, где уже проживала большая часть их сотрудников, это в значительной мере было обусловлено успешными переговорами. Однако многие ученые-социологи указывали на более изощренную манеру, в которой разрыв Калифорнии, в буквальном смысле этого слова, впоследствии отразился на ее политической и социальной истории, на имевшее место закрепление виртуального/фантазийного мира в качестве предпочтительной альтернативы реальной жизни. Это наглядно проявляется в архитектуре и планировке Нового Лос-Анджелеса, чье неизменно голубое небо и солнечный свет стали возможными лишь благодаря созданию всепоглощающего Голодрома (наподобие того, который Лас-Вегас использует для поддержания двадцатичетырехчасовой темноты); это также отражается в фанатичном стремлении нации к стандартам физической привлекательности и не-старения, ставших возможными благодаря широкой доступности Пластиковой коррекции внешности и омолаживания при помощи стволовых клеток. Но это одинаково заметно и среди жителей Сан-Франциско, которые проводят основную часть своей жизни в Интернете, в одной из компьютерных симуляций, доступных им через сервер Виртуального мира у Настоящих друзей©.
На Юге затопление прибрежной полосы (которое превратило несколько низменных штатов в болотистую кашу, ставшую регионом распространения малярии, а после разрушения ряда химических водоочистных сооружений в Мексиканском заливе – в питательную среду для ужасных и малоизученных бактериальных мутаций) оказало очередное экономическое давление на Аппалачский регион, до сих пор не оправившийся от потери своих производственного и горнодобывающего секторов. Это привело к тому, что сотни тысяч молодых и обедневших людей отправились в Конфедерацию, что неизбежно вызвало недовольство нахлынувшей волной перемен. Фактически в самых ранних черновиках Конституции Конфедерации содержится прямое указание на угрозу климатических беженцев, «враждебных чужаков», чьи потребности, нужды и взгляды поставят под угрозу восстановление Кодекса южанина, основанного на аристократизме, самодостаточности и традициях. Последующие поправки в Конституции показывают, что Конфедерация в конечном итоге потребовала полного возврата к историческим ценностям, технологиям и образу жизни – таков был ее решительный и чересчур напыщенный ответ на эти опасения культурного и экономического распада.
Известный политолог Вихаан Макнелли-Кхатри полагает, что распад был бы невозможен, если бы не массовые нарушения экономического и культурного уклада, спровоцированные катастрофическим изменением климата в первой половине XXI века. Однако верно также и то, что наводнения и вымирания, землетрясения и периоды сильной жары, ураганы и карстовые воронки восходят не только к эпохе краха Соединенных Штатов, но и к конкретным обстоятельствам возникновения на его обломках новых наций. Данная теория подтверждается этими и многими другими примерами: от банкротства Оклахомы после уничтожения водоносного слоя из-за ядерного гидроразрыва пласта (и последовавших за этим срочных торгов, в которых Теннер С. Блайт и его компания «БХИ Технолоджис» одержали победу) до взрывного экономического роста Дакот (по той же причине). С дополнительной информацией по этому вопросу можно ознакомиться в фундаментальном труде Анны Д. Хеббл на ее канале: «Страны, порожденные катастрофой».

ПРИЛОЖЕНИЕ Д:
АНДРОИДЫ-ПОВСТАНЦЫ, 2050—2070- е ГОДЫ

В 2053 году, после провальных попыток Содружества законодательно закрепить универсальную систему установления личности (см. Приложение А), Международный комитет по отношениям между людьми и андроидами постановил, что андроиды должны считаться на одну четверть людьми. Несмотря на звучное название, в комитет, состоящий из ста членов, входило лишь несколько искусственных людей. Он требовал от своих участников лишь поверхностного понимания проблем, стоящих перед искусственно- и естественнорожденным населением (к примеру, секретарь комитета сделал состояние на производстве и продаже съедобных трехмерных картриджей; трое из его членов были связаны с бывшим госсекретарем Уитни Хеллер; спикер был вирт-порномагнатом).
Несмотря на то, что Закон четверти вызвал некоторое беспокойство среди рожденных людей, в большинстве стран, где он был принят (комитет собрался в полном составе, принял решение, а затем без особого шума был расформирован, вероятно, в опрометчивой попытке предупредить нежелательное вмешательство кого-либо из видных андроидов-агитаторов того времени), по иронии судьбы закрепление за андроидами по всему континенту статуса подлюдей стимулировало превращение некогда раздробленного, дезориентированного, неорганизованного движения в крупную политическую силу, что привело к жестокому восстанию, известному в определенных кругах как Революция андроидов.
После принятия Закона Четверти андроиды из разных стран объединились в рамках единой зонтичной организации, выступающей за права андроидов, известной как УМА, или Уния механических антропоидов, которая впервые признала разобщенные и зачастую совершенно непохожие друг на друга категории андроидов принадлежащими к единой «категории», или семейству людей. В действительности, как отмечает историк и эксперт по правам андроидов Битта-672А, первым законом, признавшим принадлежность в остальном технологически неоднородной группы андроидов к одному виду, был сам Закон четверти: парадоксальным образом именно он стал предпосылкой возникновения отношения солидарности между почти двадцатью двумя разрозненными организациями по правам андроидов, от профсоюзов андроидов-шахтеров в Дакотах до агитаторов смешанных браков Халлоран-Чьянга.
Однако деятельность УМА не была лишена некоторых внутренних разногласий, особенно по поводу наилучших стратегий для принесения пользы тем разнообразным группам населения, которые она представляла. Большая часть руководства УМА верила в ненасильственную тактику и одержала свою первую (и, по сути, единственную) крупную законодательную победу при формировании Комитета по содействию гуманоидам (КСГ), одного из самых важных судебных органов на континенте, который занимался (и занимается) исключительно рассмотрением дел, связанных с правами, обязанностями, использованием, производством и устареванием искусственных людей. Эту победу – даром, что она всего одна – не стоит недооценивать: эффект и влияние КСГ можно наблюдать едва ли не в каждой из современных форм взаимодействия между андроидами и людьми, и в течение десятилетия после своего создания судебный орган КСГ расширился за счет создания десятков региональных отделений, каждое из которых отвечало за финансирование и поддержание множества социальных услуг, ставших широкодоступными для андроидного населения, таких как клиники по ремонту деталей и услуг по усыновлению/совместной разработке младенцев.
Но в том же году УМА выдвинула свое предложение о едином Международном трибунале – предложение, сделанное в срочном порядке в связи с отвратительными актами насилия против андроидов, которые транслировались по всем каналам, особенно у Настоящих друзей© с севера; отколовшаяся от головной организации группа требовала принятия неотложных мер против тех, кого они считали своими угнетателями. У этих агитаторов был конкретный лозунг: «Сопротивление, а не Сговор». Возглавлял их ныне печально известный КАССИАС, а их первоначальная задача состояла в том, чтобы подрывать и принижать, попирая те законы, которые регулировали взаимодействие людей и андроидов, включая так называемое предписание о «классификации», которое однозначно относило попытки андроида и человека произвести совместное потомство к преступлениям, караемым смертной казнью. Они и попирали. И хотя большинство претензий к ним (например, систематические изнасилования естественнорожденных людей в конце 2050-х годов) не могут быть подтверждены и, вероятно, были результатом мерзких пропагандистских усилий, их тактика, безусловно, включала акты насилия (например, когда в 2059 году они взорвали часть Голодрома Нового Лос-Анджелеса). В 2060 году, когда генеральный директор Настоящих друзей© с севера объявил о приостановке запрета на «стирание», отдельных андроидов, проявивших склонность к «политической неблагонадежности» (обратите внимание, что НДС, возможно, больше, чем любая другая нация в то время, зависела от своей андроидной рабочей силы), он вдохновил массовую забастовку большинства андроидов – рабочих страны, которая продолжалась целый месяц.
Напряженность усилилась, грозя войной, когда в ответ на это Совет НДС публично разломал на части трех влиятельных лидеров профсоюзов андроидов и устроил целое представление, превратив переработанные части их тел в различные бытовые приборы. Но это не только не помогло запугать андроидное население, а лишь сильнее укрепило их в своем сопротивлении.
В свете напряженности, которая заставила КАССИАСа выйти из УМА, весьма иронично, что именно отказ Настоящих друзей© с севера в 2056 году от предоставления Комитету по содействию гуманоидам права вмешаться и выступить посредником в дискуссиях и спровоцировал появление печально известной Декларации долины. В ней КАССИАС и его сторонники объявили о праве собственности на земли между Дейли-Сити и Маунтин-Вью под знаменем Независимой Унии механических антропоидов; последняя будет находиться под защитой официального военизированного формирования, Фронта освобождения андроидов (ФОА). Их первоочередная задача состояла в том, чтобы изгнать рожденное население со своих территорий. С этой целью они совершили серию жестоких и кровавых террористических актов (в том числе бойню в День труда), что послужило причиной первых ответных военных действий со стороны Настоящих друзей© с севера.
Многие эксперты ожидали скорого прекращения прямых военных действий. В конце концов, у ФОА были ограниченные ресурсы и почти никакого оборудования, кроме уже встроенного в анатомию их солдат. Вдобавок, для того, чтобы продолжать функционировать, их пехотинцы нуждались в работающей электросети (или, по крайней мере, в непрерывном солнечном свете). Но эти эксперты не учли того, что в ретроспективе казалось очевидным: в течение многих лет вооруженные силы НДС пополняли свои ряды преимущественно за счет солдат-андроидов. К 2056 году рожденные люди составляли лишь одну десятую часть личного состава их армии, флота и военно-воздушных сил. Почти все солдаты-андроиды немедленно дезертировали в ФОА, и январь 2063 года стал известен как самый кровавый месяц войны, потому как десятки тысяч солдат-андроидов из ФОА наступали на центр Сан-Франциско.
И все же январская кампания оказалась тактической ошибкой. Народная поддержка жителей Настоящих друзей© с севера, которая, вообще-то, в значительной мере склонялась на сторону андроидов, качнулась в обратную сторону, подобно маятнику. Ряды вооруженных сил, из которых ранее дезертировали солдаты-андроиды, бросились пополнять гражданские лица, и всего через два года НДС могла похвастаться более многочисленной пехотой, чем любая другая страна на континенте, за исключением Техаса.
На протяжении последующего десятилетия эпизодические вспышки насилия и военных действий стали привычным делом: десятки тысяч людей были убиты, десятки тысяч андроидов выведены из эксплуатации или уничтожены. Официально война все еще продолжается, однако исторические переговоры в Лагере Тахо при посредничестве СФФ в 2070 году привели к образованию демилитаризованной зоны и приостановке активных военных действий – и, таким образом, позволили обеим сторонам сосредоточить свое внимание на смягчении разрушительных физических, экономических, психических и социальных последствий войны.

ПРИЛОЖЕНИЕ Е:
ТАРАКАНЫ РУМПЕЛЬШТИЛЬЦХЕНА И ДРУГАЯ ЛОЖЬ ЗОЛОТОГО ВЕКА ГЕННОЙ ИНЖЕНЕРИИ

Первые серьезные усилия по реорганизации видового разнообразия нашей планеты были предприняты в середине 2030-х годов. Хотя Великое вымирание, в результате которого исчезло 90 % видов на планете, произойдет не раньше, чем через десять лет, крупные (а следовательно, и наиболее заметные) виды млекопитающих уже почувствовали на себе сокрушительный удар эволюции. К 2035 году в список вымерших видов млекопитающих вошли: горбатые киты, африканские и азиатские слоны, все львы и тигры, несколько видов медведей, североамериканский лось и все виды волков.
Сфера биогенетических манипуляций, которая, в конечном счете, привела к бурному росту гибридных и химерных существ, зародилась достаточно безобидно. Разумеется, генетики, которым впервые было поручено восстановить биологическое разнообразие на всей планете, не могли просто взять и клонировать вымершие виды: как утверждали многие биологи, вымирание было доказательством того, что давление современной окружающей среды сделало выживание этих видов в их нынешних воплощениях невозможным. Еще до краха Соединенных Штатов стали появляться лаборатории, занимающиеся биоинженерными модификациями животных. Эти инициативы по «умной генетической биотехнологии», организованные по образцу технологии, используемой для производства генетически модифицированных культур, устойчивых к бактериальным штаммам, были направлены на то, чтобы защитить возрожденные виды от угрозы будущего вымирания и выработать необходимые решения для поврежденных экосистем и разрушенных пищевых цепочек. И вот что мы имеем: предложения вырастить табуны генетически модифицированных бродячих оленей, употребляющих в пищу инвазивные сорняки, а также слонов с дополнительной емкостью для жидкости, как у верблюдов, чтобы их можно было использовать в качестве систем транспортировки воды в условиях засушливого климата.
Ни одно государство не верило в возможности биоинженерии так преданно и не инвестировало туда средства более интенсивно, чем Содружество, которое видело в развитии своих генных технологий перспективу получения экономической выгоды (это карликовое государство уже беспокоилось о посягательствах Кранч Юнайтед) и наилучшую возможность для превращения МТИ, базы своего научного сообщества, в одно из самых мощных и уважаемых научных учреждений на континенте.
В 2049 году, в самый разгар Великого вымирания, Содружество разработало самый масштабный на сегодняшний день биоинженерный проект в мире. Огромной команде генетиков, биологов и инженеров предстояло работать сообща над «Ковчегом»: биологическим возрождением всех видов животных, которых модифицировали для выживания в современных условиях. Справочник 2050 года по их целевым биотехнологиям наглядно показывает ошеломляющий размах амбиций: только за один год они рассчитывали заселить залив Кейп-Код устрицами, омарами, китами, моллюсками, мидиями и двумястами пятьюдесятью семью видами рыб; все эти виды следовало дополнительно снабдить системами фильтрации от загрязнения и химикатов. Одновременно с этим они пробовали выпустить на волю кроликов-обжор, которые могли помочь избавиться от воспаленно-агрессивной люцерны, захватившей обширные участки земли в центре континента (а ведь она сама была неудачным продуктом биотехнологии).
Их объявление (а также тот страстный, почти религиозный, пыл поддержки, который оно привлекло) положило начало едва заметному буму в области биоинженерии и генетических технологий. К сожалению, многие лаборатории, спешно созданные для удовлетворения новых потребностей невежественных политиков и потребителей (которые полагали, что биоинженерия, к примеру, может помочь найти решения для всех проблем – от токсичных отходов и переполненных муниципальных канализационных систем до вони от умирающей рыбы, которая разносится с Запада по всему континенту), были плохо оборудованы, недоукомплектованы и функционировали без элементарного этического или вообще какого-либо надзора. Подавляющее большинство особей экспериментальных видов, созданных на этих объектах, умерло еще до того, как их успели выпустить на волю, – и это даже хорошо, поскольку то меньшинство, которому удалось заселить континент, почти повсеместно вызвало катастрофические последствия.
Но то же самое можно было сказать и про несколько тысяч животных, воссозданных благодаря «Ковчегу». Оказалось, что ученые серьезно недооценили сложность, присущую взаимозависимым экологическим системам: от устриц, которые стали плотоядными, после того как выхлебали тонны сточных вод, до земноводных омаров, которые уничтожили леса в половине свободного штата Нью-Гэмпшир, их экспериментальные разработки одновременно развили нежелательные особенности, поведение и аппетиты.
Разумеется, это касается и экономической экосистемы нового континента, которая, несмотря на разделение США на множество отдельных стран, остается внутренне взаимосвязанной. Появление биотехнологий привело к неожиданному появлению нового чисто континентального типажа-шарлатана, торгующего биотехнологиями. До тех пор, пока будет что продавать, будут и жулики, сбывающие испорченные или поддельные копии одних и тех же предметов, и биотехнологии – не исключение.
Аферисты называли себя Менеджерами по продажам биотехнологий и отправлялись в путь, захватив с собой различные виды насекомых, рептилий и животных (как правило, одурманенных наркотиками или подвергнутых химической лоботомии, чтобы добиться покорности). Они впаривали комаров, доставляющих вакцины, или пчел, производящих тройное опыление, ничего не подозревающей клиентуре. Один из самых печально известных торгашей своего поколения, Селина «Душечка» Байерс, сумела одурачить целую страну: она убедила Техас сделать массовый заказ на слухокрылов – обыкновенных насекомых, якобы модифицированных для ведения прослушки, а затем отправила им несколько десятков тонн личинок обыкновенного овода, что впоследствии привело к появлению выражения «быть хитрее, чем Техасский овод».